Книга Снег Святого Петра. Ночи под каменным мостом, страница 127 – Лео Перуц

— Да, это так, – подтвердил Иоганн Кеплер, который так увяз в своих мыслях, что едва ли заметил насмешку Ханнивальда. – Ибо тот, кто предсказывает события прямо и исключительно по небесным телам, не имеет верной основы. Если ему и случается угадывать, так это только благодаря везению. Но мне представляется, что изучение натуры и склонностей человека, его душевных порывов и склада ума значит гораздо больше, чем расположение созвездий. А все это можно узнать…

Он взял со стола письмо господина фон Вальдштейна и несколько мгновений молча рассматривал его.

— Все это можно узнать по почерку человека, – закончил он.

— Я не ослышался, вы сказали «по почерку»?! – вскричал Ханнивальд. – Вы хотите узнать натуру и склонности незнакомого человека, проникнуть в саму его душу – и все это по нескольким рукописным строчкам? Ну знаете, домине Кеплер…

— Все это и многое сверх того, – перебил Кеплер. – Стоит только посвятить некоторое время внимательному изучению чьего-либо почерка, как он обретает жизнь и начинает рассказывать о писавшем; он может выдать его самые тайные помыслы и самые отдаленные планы. В результате этот человек становится так хорошо известен мне, как если бы мы с ним съели меру соли.

Последние слова ученого потонули в оглушительном хохоте Ханнивальда.

— Клянусь спасением моей души, – воскликнул тайный советник императора, – я не знал, что стоит только сунуть нос в какой-нибудь жалкий клочок бумаги, как уже можно вещать наподобие библейского пророка! Клянусь моей вечной жизнью на небесах, если бы я не знал, что вы, домине Кеплер, всего лишь мечтатель и фантазер, то я поистине остерегался бы показывать вам что-либо из написанного моею рукою. Но скажите же, какие секреты выдал вам почерк господина фон Вальдштейна?

— Немаловажные, господин секретарь, весьма немаловажные! – сказал Иоганн Кеплер. – Там есть много злобы, много такого, что меня испугало, но в целом я узнал немаловажные вещи. Вальдштейн обладает очень беспокойной натурой, он жаден до всяческих новшеств, употребляет для осуществления своих планов странные и рискованные средства, раздражителен, порою склонен к меланхолии, презирает человеческие законы и правила, а потому будет конфликтовать со своим окружением до тех пор, пока не научится притворяться и скрывать свои истинные намерения. Ему недоступны милосердие и братская любовь, и все же это необыкновенная натура: его влечет к власти и почестям, и может статься, что когда он достигнет зрелости и полного развития своих способностей, то окажется способным к высоким и героическим подвигам…

— Тысяча чертей! В таком случае мы еще услышим об этом господине фон Вальдштейне! – заметил Ханнивальд. – До сих пор, правда, он себя ничем не проявил. И все это вы извлекли из одной маленькой записочки? Знаете, я не из тех; кто умеет притворяться и скрывать свое мнение, а потому скажу вам прямо, что считаю все это одной из причуд, свойственных ученым мужам. Ваш слуга, домине Кеплер, ваш покорнейший слуга.

Иоганн Кеплер проводил императорского секретаря и запер двери. За окном вовсю кружил снегопад – первый в ту холодную осень.

Когда ученый вернулся в свою комнату, неприятный разговор с Ханнивальдом уже начисто вылетел у него из головы. Случайно взгляд его задержался на крупных снежинках, приставших к рукаву плаща, и, внезапно заинтересовавшись, он принялся рассматривать их сквозь увеличительное стекло. Вдоволь насмотревшись, он схватил перо и с улыбкой записал на чистом листе бумаги еще одно подтверждение давно вынашиваемоей им теории, призванной объяснить природу всего сущего, – «De nive sexangula»^[63] – о сложной, многофигурной, но неизменно имеющей в основе шестиугольник форме снежинок.