Книга Хроники пепельной весны. Магма ведьм, страница 48 – Анна Старобинец

— Что ж, владыка, – произнес староста, когда пиала наконец опустела, – с вашего позволения, я отлучусь по делам, коих накопилось за последние сутки превеликое множество.

— Валяй. – Епископ зевнул. – А я пойду отдохну.

Сванур двинулся к выходу из столовой, елозя вязаными волосяными тапками по полу. Его руки безвольно болтались вдоль тела, как два размякших полурасплетенных кнута, которые больше не годились, чтобы стегать безродных и муров.

На пороге епископ вдруг обернулся и глянул на Кая.

— Кстати, пастырь. У меня сегодня на правой руке шевельнулся мизинец. Если ты не приговоришь ведьму Анну, скоро я смогу это сделать сам.

* * *

Стоя в полутемных сенях – из-за грязных, измазанных жиром лап в дом его не пустили, – Обси видел, как по коридору прошаркал епископ, который считался в здешнем человеческом муравнике главным. Он был старый, больной самец, о котором человеческие няньки зачем-то всю жизнь заботились, хотя он ничего не делал. Вот у муров за самцами ухаживают недолго – и лишь для того, чтобы они оплодотворили королеву-царицу-матку. После этого самцы становятся бесполезны, и стадо их прогоняет прежде, чем они сдохнут, чтобы не тратить силы даже на вынос тела.

От епископа пахло властью, но при этом также тоской и страхом. Он боялся, что останется в одиночестве – без стада и без своей верной няньки. Его нянька Чен тоже был самцом, только помоложе и приносил пользу стаду. Обси вез его сегодня, хотя не хотел. Он хотел возить только хозяина.

Наконец хозяин вернулся в сени. Нянька Чен пришел вместе с ним:

— У меня к вам огромная просьба, пастырь. Мур, которым я пользовался обычно, попал сегодня в карусель смерти. Одолжите мне, пожалуйста, вашего. У меня дела в противоположном конце Чистых Холмов, пешком не дойти.

— Мой подчиняется только мне. – Хозяин похлопал Обсидиана по крупу. – Так что без меня он никуда не пойдет. Но я готов составить тебе компанию.

Они вывели мура к воротам епископского поместья, и пока хозяин прилаживал второе седло, Обси нервно переступал с ноги на ногу и терся брюхом о снег. Его усики устремлялись в двух противоположных направлениях: один ус к муравнику, куда его нежно призывала царица-матка, а другой – к муровороту, из которого доносились стоны и крики его сородичей.

Да, у муров нет голосов, но у каждого произносимого ими слова, у их шепота и их беззвучного крика всегда есть запах. Сейчас крики пахли отчаянными мольбами заблудших помочь им найти дорогу. Обси знал, что реагировать на эти мольбы нельзя. Тот, кто встанет в хоровод смерти, сам потеряет тропу.

Как нелепо вышло, подумал Обси, что его родное стадо, прошедшее такой путь – от Кальдеры аж до Чистых Холмов, через Ледяной Холм и море, – что оно заблудилось здесь, буквально на ровном месте… Его усики задрожали: вместе с мыслью о путешествии, как всегда, ледяной волной накрыла тревога. Дело в том, что он не мог уяснить: как так вышло, что он, Обсидиан, отправился с хозяином в путь, оставив позади свое стадо, а когда пришел на новое место, его стадо – такое родное, ведь запах не может врать! – уже ждало его здесь. Как могли они его обогнать, если несли на себе и личинок, и яйца, и куколок, и царицу-матку, в конце концов!..

Обси так погрузился в раздумья, что не сразу даже и осознал, что давно уже не стоит перед епископскими воротами, а рысит с двумя седоками по темному снегу, привычно направляемый хозяйскими поводьями и похлопываниями по хитиновой броне.