Книга Темная флейта вожатого, страница 47 – Владимир Волков

Следователь вернулся через полчаса. Выглядел он крайне озадаченным. Он почесывал в затылке, мусолил в пальцах что-то невидимое и постоянно встряхивал руками, как он это делал после первого посещения изолятора. Полковник посматривал на Стаева, но ни о чем не спрашивал, а капитан не спешил делиться новой информацией. Так они сидели в молчании минут пять, намеренно избегая говорить о главном.

— Не лагерь, а дурдом! – наконец нарушил молчание полковник. – Что думаешь делать с этими двумя?

— Пускай посидят взаперти. Ким – тот еще клоп. А директор, думаю, скоро расколется. Впрочем, есть у меня сомнения…

— Хэх… Ладно, посомневайся. А про это что скажешь?

Он ткнул в пачку листов, прихваченных из изолятора. Стаев оживился и пододвинул рисунки к себе. Он медленно перетасовал их, останавливаясь ненадолго на каждом. Рисунков было всего восемь, и даже неискушенного зрителя они поражали безупречной техникой исполнения и невероятной искусностью. Люди, предметы, деревья, трава – все это было прорисовано тщательно, со знанием дела, с соблюдением всех пропорций и законов перспективы. И у профессионального художника на один такой рисунок ушло бы несколько часов кропотливого труда. Вожатый десятого отряда управился с восемью меньше чем за час.

Оба служителя закона совершенно не разбирались в графике, но даже их впечатлили работы Шайгина. Впрочем, поразило не виртуозное исполнение, не правильно переданные светотени и не грамотная композиция творений. Дело было в другом.

Следователь взял верхний лист. На нем был изображен капитан Стаев. В своей дурацкой панаме, в штанах с карманами и клетчатой рубашке, с «Атласом» под мышкой он беседовал на косогоре с директором «Белочки». Художник запечатлел и фирменную улыбку капитана, и его любимую позу – одна рука в бок. Стоявший рядом Иван Павлович тоже был как живой, даже лучше настоящего. Все бы ничего, да только вожатый никак не мог видеть встречу следователя и директора лагеря, так как находился на медицинском освидетельствовании.

Второй рисунок представлял события, которые случились уже после его создания: пять человек – Стаев, Иван Павлович, Морокин, Раскабойников, Рада – стояли в изоляторе перед кушеткой, на которой сидел Шайгин. И снова бросалось в глаза сходство людей на рисунке с реальными и фактическая точность, начиная с порядка расположения людей до элементов их одежды – гавайская рубашка полковника с правильно прописанным узором, украшения Рады (браслеты, серьги, ожерелье), двубортный костюм Морокина и прочие мелочи.

Третий рисунок изображал лежащую в траве девочку в длинном белом платье в горошек с кружевной оторочкой. Россыпь крупных веснушек, прилипшая к щеке сосновая хвоинка, большая капля на щеке (то ли слеза, то ли вода), мокрые волосы, тонкими прядями облепившие лицо, – все это было прописано с фотографической точностью. Девочка смотрела прямо на зрителя большими, широко распахнутыми глазами, в которых отражалось небо с плывущими облаками, а ее приоткрытый рот будто произносил какое-то слово. Траву вокруг усеивала роса, сверкавшая в лучах восходящего солнца, и в каждой капле отражался окружающий мир. Несмотря на вроде бы безмятежную атмосферу, в рисунке было нечто неприятное.

На четвертом листе художник изобразил большой овальный валун, возле которого змеился ручеек. С присущей ему тщательностью он передал все шероховатости, сколы, пятна на поверхности камня, бляшки лишайников, растущие рядом цветы и траву. Несмотря на статичность объекта, рисунок передавал движение: валун слегка наклонен, а линии немного смазаны в одном направлении, как бывает на фотографии, сделанной на длинной выдержке.