Книга Зимняя смерть в пионерском галстуке. Предыстория, страница 42 – Эльвира Смелик, Екатерина Горбунова

Но так было в жизни, а сейчас по-другому. Полине дали шанс все изменить. Сказали, можно делать что угодно. Она все равно ни в чем не виновата, если хочет как лучше. Правда, кто это сказал, она не понимала. Мысли путались, но она твердо знала, что непременно должна попытаться.

Чтобы родители не ссорились, не ругались. Чтобы мама не плакала из-за папы. Чтобы он не кричал ни на нее, ни на Полину. Тогда у них точно все будет хорошо.

Она, словно кино, перемотала реальность назад, до того момента, когда начала петь громче. Вместо этого сказала:

— Папочка, меня тошнит.

Папа что-то недовольно пробормотал себе под нос, но машину остановил, обернувшись, зло глянул на маму. Та, не удержавшись, всхлипнула, отвернулась к окну, пряча слезы. Плечи ее мелко затряслись.

— Да сколько можно? – сквозь зубы яростно процедил папа.

Полина, не глядя, нащупала рядом с собой на сиденье осколок. Тот самый, что воткнулся ей в голову, она знала точно, хотя подобного еще не случилось. Не думая, откуда он здесь, крепко сжала, не боясь пораниться об острые края, а затем…

Затем она просто взяла и вонзила стекло папе в шею.

Кровь брызнула ей в лицо, попала в глаза, заставив зажмуриться. Но Полину это не остановило, она опять ткнула, уже вслепую. Мама истошно завопила:

— Поля! Ты что делаешь?! – Попыталась схватить за руки, но Полина уворачивалась, продолжая размахивать осколком, задевая и ее, и себя. А мама по-прежнему кричала, но уже иначе, не испуганно, а зло: – Да что ж ты творишь? А ну успокойся! И нож брось. Кому говорю, брось!

Если бы Полина умела открывать дверь, она бы выскочила из машины и сбежала, а внутри деться ей по-прежнему некуда: не улизнуть, не спрятаться. Поэтому мама без труда ее поймала, стиснула, смяла, словно игрушечную или бумажную, тряхнула изо всех сил. А может быть, и не мама. И тогда уже Полина заверещала во все горло:

— Отпусти! Отпусти! – Забилась отчаянно.

Но державшие ее руки сжались только крепче, выдавливая воздух из легких. Дыхание перехватило, осколок – или действительно нож? – вывалился из ослабевших пальцев, громко звякнул о кафельный пол. В глазах потемнело. И морок сполз, словно обгоревшая кожа, неопрятными липкими ошметками, а за ним проявилось настоящее.

Прежде всего острым железным запахом крови, сочившейся из порезов, не придуманных, а самых реальных. Следом горячими солеными слезами, мешавшими рассмотреть кухню, на которой вчера дружно лепили вак беляши, и валявшийся на полу нож, густо перепачканный красным. Еще шипением воды, стекавшей на раскаленную плиту из-под крышки огромной кастрюли.

Наверное, тетя Тоня поставила что-то вариться и отвлеклась.

Да, отвлеклась. Ведь это именно она держала Полину. Именно ее голос, а не мамин, пытался достучаться до затуманенного поломанного сознания.

Почувствовав, что Полина обмякла и успокоилась, повариха немного ослабила хватку, но отпустить окончательно пока не решалась. Да она понятия не имела, что ей теперь делать, когда девочка, совсем недавно казавшаяся такой милой, тихой и ласковой, вдруг обернулась диким зверенышем, набросилась на нее с ножом.

— Что происходит? Антонина Петровна! – Лада влетела в кухню и остановилась, словно со всего размаха впечаталась в стену.

И новые вопросы застряли в горле. Потому что какой смысл в этих вопросах? То, что она увидела, вызвало озноб, самый настоящий, адреналиновый. От того, как начался этот день и как он продолжился, впору с ума сойти.