Книга Серийный убийца: портрет в интерьере, страница 107 – Александр Люксембург, Амурхан Яндиев

Заметно, что как автор текстов и фантазий Муханкин связывает с каждой из волгодонских женщин различные личностные характеристики и тональности повествования. Женя — тихая, скромная и домовитая, и все, относящееся к ней, сперва романтично, а затем, скорее, прозаически реалистично. Преданная мать, она и Владимира пестует на кухне и в постели как любимого сына. «Большегрудая и пышнозадая» Таня — это тоже разновидность «материнской фигуры» (сам повествователь заявляет, что он «сынок перед ней«), но она активна и энергична, и в описаниях взаимоотношений с ней преобладает деловой стиль. Тамара из магазина (её имя еще не называлось, но ей отведена в дальнейшем значительная роль в муханкинском эротическом романе) кажется неким развернутым повтором «великанши» Наташи. Только образ Наташи-великанши не получил, в отличие от неё, подробного развития. Тут доминирует комбинация вульгарности и комизма. О возрасте Тамары нам не суждено узнать, но то, что это женщина крупная, «необъятная», будет повторено не раз. Сексуальное фантазирование на тему великанши также, похоже, стимулировало низкорослого слабака Владимира.

Вечером в условленное время я встретил Таню, и мы решили идти к её дому пешком. Таня сразу взяла меня под руку, и мы шли, как родные, любящие друг друга люди, по улицам городя, о чем-то беседуя и улыбаясь друг другу. Пока шли, уже стемнело, и, проходя мимо лицея, мы решили сократить путь, свернули на дорожку между зданием и маленьким парком пушистых деревьев. Ветви обрезанных крон свисали над стеной, и под ними Таня остановилась, и спиной прижалась к стене. «Отсюда я одна пойду, — сказала она. — С тобой было приятно и интересно говорить, идти и чувствовать себя женщиной. Завтра сможешь прийти в шесть так же и встретить маня?» — «Не знаю, но постараюсь». — «Уже идти надо, а я не могу. С тобой так хорошо и спокойно. Ты когда уезжаешь!» — «На днях, наверное». — «Тебя там, наверное, женщина заждалась!» — «Нет», — «В это трудно поверить, Вова. Я что-то уже не то начала говорить, Наверное, мне пора идти?» — «Если дома ждут и есть деле, то конечно». — «Да какие там дела ждут! Приду домой, а мой придурок опять пьяный, и опять трясись, не спи до утра. Какой там сон будет! Хорошо, хоть дочку боится, а то не знаю, чтобы он со мной сделал. Сейчас мне так хорошо, а подумаю о доме и что он там, и все внутри сжимается. И некому рассказать, пожаловаться, и не к кому голову преклонить. Ты меня извини, наверное, я скучная и тебе со мной неинтересно. Лезу к тебе со своими головными болями, настроение тебе порчу. Извини меня, если так. Ну что, давай прощаться, и я пойду? Ты слышишь меня? Не обижайся на меня, хорошо?» Таня сделала ко мне шаг, и этого хватило, чтобы её большие груди под одеждами слегка коснулись моей груди, и я чувствовал через их касание её дыхание. «Если сможешь, поцелуй меня, я тебе буду очень благодарна».

«Так, — думаю я, — вот это то, о чем я сегодня размышлял. Это уже радует. Сама идёт навстречу, значит, можно и рукам волю дать, и на сегодня достаточно». Мои губы коснулись её щеки, а руки тем временем легли на её пышный зад. Я осыпал её горячими поцелуями, а руки ласкали её нежное, не по годам упругое женское естество. Её губы шептали что-то неразборчивое, но ласковое. Кофточка расстегнута и до локтей спущена мягкими складками. Бюстгальтер еще держал большие груди-яблоки, голые плечи поёживались от прикосновении моих губ. Танины руки охватили мою голову, прижимали её к себе, направляя все ниже и ниже. С плеч сползли уже на локти, лямки бюстгальтера — одним движением сверху вниз своей грудью я опустил две шапочки её белья, и мои губы скользнули по её необычно красивым, большим и нежнейшим, освободившемся из плена материи грудям немолодой, но привлекательной женины. Её руки блуждали где-то на моей спине, а то зарывались в мои давно уже не густые волосы. А мои руки непроизвольно исследовали её ноги, бесстыдно нырнув под Танину юбку, и уже коснулись запретного места таинства, как вдруг невдалеке послышались чьи-то совсем молодые голоса. Таня резко отстранилась и стала поправляться. «Ты меня совсем раздел, — сказала она, застегивая кофточку и поправляя юбку. — Никогда бы не могла подумать, что так будет в моей жизни. Я сейчас была девчонкой, школьницей совсем легкомысленной! Чего только в жизни ни бывает! Но зато приятно. Я почувствовала себя за столько лет женщиной и благодарю тебя за это. Ты уедешь, а я буду тебя вспоминать. Правда, правда, не улыбайся. Когда приедешь, снова приходи, я буду рада тебя видеть. Может, что-то в моей жизни изменится от этого. Я опять стала женщиной, и спасибо тебе за это. Ну что, давай немного еще пройдем до угла дома, и я пойду. Уже поздно. Дочка, наверное, уже волнуется, а мать гуляет, как молодуха. Кому скажи из моих подруг, что сегодня было в моей жизни, ни за что не поверят. Скажут, рехнулась баба. Вон видишь, на третьем этаже, с торца к нам, свет горит? Там я живу. Поцелуй меня нежно, и я пойду».