Книга Единственная любовь бандита, страница 97 – Юлия Герман

— Ты… ты подстроил это? – облизываю пересохшие губы, чувствуя, как по телу прокатывается дрожь волнения.

— Я лишь подсветил некоторые моменты, и полиция не могла не среагировать. И проследил, чтобы дела этих ублюдков вели следователи, которых нельзя купить или запугать.

Я всматриваюсь в темные, почти черные глаза Ареса и вижу в беспросветной бездне Минотавра. Не того мужчину, который шепчет мне нежности по ночам и смотрит на шрамы с такой болью, будто это его собственные раны, а расчетливое и беспощадное чудовище, которое без сантиментов может переломать хребет своим врагам.

— Это точно? – вырывается у меня, и голос звучит хрипло.

— Да. Подняли все старые дела. Отмывание, вымогательство, организация нападения, контрабанда. Улик более чем достаточно. Их посадят. Надолго. Очень надолго. Возможно, они так и не выйдут на свободу.

Во мне борются два чувства, раздирая меня пополам.

Жажда справедливости, черная и липкая, требующая кровавой развязки. Я хочу, чтобы они страдали и мучились, молили о пощаде.

Но другая часть, та, что начала медленно, мучительно оттаивать здесь, в доме у озера, рядом с единственным мужчиной, с которым я наконец-то чувствую себя полноценным человеком, женщиной, сжимается от ужаса.

Я просто не смогу наблюдать за реальной казнью. Боюсь, что в этом Арес прав и это не только сломает его образ моего защитника, опоры, стены, что закроет меня от всяких невзгод, но и погасит во мне остатки той хрупкой девушки, которую он полюбил когда-то.

Став свидетельницей их падения, я пересеку последнюю черту, из-за которой нет возврата. Я стану не жертвой, мстящей за себя, а судьей и палачом. Соучастницей.

— Тюрьма? – не получается скрыть разочарования в голосе. – Они будут жить, дышать и однажды выйдут на свободу.

Арес запускает руку мне в волосы, сжимая их у корней, и трется щекой о мой висок, а второй рукой скользит по плечам, сползая на спину и прижимая меня к себе. Он мажет губами по моей скуле, сползая к губам, и у меня сбивается дыхание, как и всякий раз от нашего контакта.

Только с ним мне достаточно взгляда, чтобы тело пробило разрядом тока и оно замерло в ожидании прикосновений и близости.

Втягивая мою нижнюю губу, Арес замирает. Я слышу, как учащается его дыхание, и скольжу рукой по его твердому торсу к паху. Накрываю ладонью ширинку и сжимаю каменную эрекцию, но не отвечаю на поцелуй, желая получить ответ на свой вопрос.

— Разве тюрьма – равносильное наказание для этих подонков? Это не сможет компенсировать мне возможность быть матерью…

Арес отрывается от меня и смотрит тяжелым, будто проникающим в самую суть взглядом, понимающим мою внутреннюю борьбу лучше, чем я сама.

— Вряд ли это можно будет назвать жизнью, Юна, – говорит он тихо, но так, что каждое слово отпечатывается в сознании. – Они будут не жить, а существовать в аду. В том самом, из которого мне ценой невероятных усилий удалось выбраться. Только у них не будет ни надежды, ни причины бороться. Ничего. У них будет только страх и боль. Изо дня в день они буду страдать от осознания того, что следующие двадцать, тридцать лет их жизнь будет состоять из унижения, грязи и постоянной опасности.

Он делает паузу, позволяя мне прочувствовать, представить эту бесконечную липкую паутину из дней без просвета.