Книга Хрустальная ложь, страница 167 – М. Эль

На террасе пахло ночным воздухом, кофе и сигаретами.

Внизу шептал город. Нью-Йорк дышал своей неоновой жизнью, а она впервые за долгое время ощущала не одиночество — принадлежность.

Снова что-то внутри щёлкнуло: привычный вес власти вернулся на плечи, и с ним — странное, почти болезненное чувство комфорта.

Она выпустила дым в сторону огней города и тихо прошептала, сама себе:

— Ну что, бабушка, матушка… похоже, я снова в игре.

Валерия повернула голову, услышав едва различимый, но абсолютно уверенный звук шагов по полированному камню террасы. Он не крался, но двигался с той идеальной бесшумностью, которая была доступна только тем, кто привык быть невидимым, пока не настанет время стать смертоносным.

— Сигареты убивают, — сказал Виктор, останавливаясь в паре шагов за ней. Голос его был низким, спокойным, как всегда.

Она не вздрогнула и не обернулась. Она знала, что он здесь, знала, что он смотрел на нее все это время, пока она принимала свое решение.

— Так же, как и пули, — парировала она, слегка наклонив голову.

Виктор подошел ближе, настолько близко, что она ощутила тепло его тела и едва уловимый запах кожи и металла. Он склонился, и его губы оказались у самого ее уха.

— Но пули, — прошептал он, и этот шепот был интимнее крика, — хотя бы оставляют след там, где стреляют. А дым просто исчезает.

Она медленно повернулась, прижимая сигарету к губам. В его глазах, темных и внимательных, она увидела отражение своего лица — резкие скулы, тень под глазами, искорку, которую она не позволяла себе зажигать много месяцев.

Валерия усмехнулась, и это была не вежливая улыбка, а хищный оскал.

— Осторожнее, Энгель. Я начинаю привыкать к тебе.

Он не отстранился. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на линии подбородка, которую она всегда держала высоко.

— А я — к тому, как ты выглядишь в моем доме, — ответил он.

Она почувствовала, как между ними натянулась невидимая, но осязаемая нить. Это было не влечение, не флирт. Это было признание. Признание того, что они оба принадлежат к одному миру, миру, где жизнь измеряется не годами, а количеством принятых решений и оставленных следов.

Тишина затянулась. Она была плотной, тяжелой, наполненной невысказанными планами, взаимным пониманием и осознанием того, что все, что было сказано и сделано за последние сутки, вело их именно сюда.

И в этой тишине они оба понимали: что-то уже давно началось. Они пересекли черту, и пути назад больше нет.

Валерия выбросила окурок, который, наконец, догорел, и он упал в бездну ночного города.

— Останешься? — спросила Виктор, и в этом вопросе не было требования, только констатация факта.

— Да.

...

На очередном собрании семьи напряжение стояло густое, как туман над Темзой, проникая в тяжелый дубовый стол и бархатную обивку кресел. Кабинет, освещенный лишь тусклым светом старинной люстры, казался склепом, где хоронили не мертвых, а надежды.

Они сидели в молчании, которое длилось слишком долго. Наконец, Адель нарушила его. Она сидела прямо, скрестив руки на груди, и ее взгляд был холоден и требователен.

— Мы должны вернуть её, — отозвалась Адель, повышая голос. — И немедленно. Пока не поздно.

Эмилия, сидевшая во главе стола, не отрывала взгляда от лежащих перед ней бумаг — отчетов, которые три года не давали никаких результатов. Ее пальцы были сжаты в кулак так сильно, что костяшки побелели.