Книга Грехи отцов, страница 8 – Уильям Кафф

— Вы уверены, что она ходила во сне? — спросил он.

— Совершенно уверен. Я нашумел довольно, приближаясь к ней, а она даже не сморгнула, точно тут никого не было.

— Мы должны незаметно наблюдать за нею и подмечать решительно все, — сказал он. — Только осторожно, чтобы она ничего не подозревала. Знаете ведь, иногда ничтожные мелочи наводят на важные открытия. Впрочем, кроме того, я намерен сторожить ее ночью.

— Вы с ума сошли, Ральф! Что у вас за идеи! Она просто лунатик, а вы делаете из этого целую трагедию!

— Тем лучше, если не окажется никакой трагедии. Ведь вы разрешаете мне караулить сегодня в нижнем коридоре?

— Делайте, что хотите, все это одни фантазии, милейший, — смеясь, отвечал я.

Но очевидно, Ральф принял ночной эпизод очень близко к сердцу, так как весь день был сам не свой и неоднократно возвращался к этому предмету.

— Меня так тревожит это, Джон, — говорил он, — что выразить не умею. Можете называть меня дураком, но ведь я готов боготворить эту девушку. Она кажется олицетворением невинности, искренности и чистоты! И при этом что за красавица! Я долженразрешить мои страшные сомнения, хотя в то же время чувствую, что если они подтвердятся, я буду несчастнейший человек в мире. Но все-таки я долженузнать правду. Рассудок мой твердит, что она воплощение обмана и лжи, а сердце мучительно возмущается против этого.

— Она прекраснейшее, добрейшее создание, — с жаром воскликнул я, — и вы можете подозревать в преступности лорда-мэра так же мало, как ее.

— Надеюсь, надеюсь. Но все-таки буду наблюдать за нею.

Вечером, когда все разошлись спать, Ральф, запасшись потайным фонарем и револьвером, потихоньку засел за выступ глубокой двери, ведшей из коридора в погреб, где я держал вино. Промерзнув всю ночь в своей неудобной засаде, он никого и ничего не видал, но утром сообщил мне о своем твердом намерении караулить и на следующую ночь, основательно выспавшись днем. Я пожал плечами и предоставил ему дурачиться сколько угодно.

В этот день мы всей компанией отправились после завтрака в Кенсингтонский музей, к великой радости Энид, восхищавшейся всем как ребенок и засыпавшей нас вопросами, на которые Ральф умел отвечать с неменьшим оживлением.

Я видел, что он с каждой минутой все больше поддается очарованию умной, прелестной девушки и что ее личико также утрачивает понемногу всегда присущее ей выражение тайной грусти. Насмотревшись досыта всевозможных произведений искусства, мы устали, проголодались и, зайдя в ближайший ресторан, потребовали легкий обед, прошедший в веселых шутках и болтовне. Чтобы удобнее было кушать, Энид сняла перчатки, с свойственной ей аккуратностью свернула их, так что изнанка оказалась наружу и положила возле себя на стол. Рассказывавший какую-то уморительную историю Ральф машинально взглянул на свернутые перчатки и вдруг умолк, смешался и лишь с трудом окончил свой рассказ. Мы все с удивлением посмотрели на него, гармония нашего пикника сразу разрушилась, и мы уже без прежней веселости вернулись домой.

— Джон, — сказал мне Ральф, входя в мой кабинет и не дожидаясь моих вопросов, — помните перчатку, найденную вами вместе со стамеской на земле под окном?

— Нельзя сказать, чтобы помнил, но могу вспомнить очень легко, так как перчатка спрятана у меня до сих пор, — отвечал я.