Книга Мерцающие, страница 35 – Марьяна Куприянова

Никогда еще за два года знакомства Валера не произносил столь длительные и откровенные монологи. И то, что он говорил, поражало меня с каждым словом все сильнее.

— Валер, я не знаю, что на это сказать. Ты мне всегда нравился. Но я видела твое чисто дружеское отношение ко мне все это время, и поняла, что надеяться не на что. Решила оставить это дело. Настроила себя на то, что никем, кроме друга, ты мне никогда не станешь. Наверное, если бы я хоть раз увидела интерес к себе с твоей стороны, у меня была бы какая-то надежда, и я не стала бы встречаться с тем, с кем я сейчас…

— То есть… Мы…

— Да.

— С первого курса?

— Как видно, да.

— И оба молчали.

— Да.

— Вер, мне кажется, мы придурки, – сказал Валера и нежно прижал меня к себе.

— Тебе кажется? А я теперь уверена в этом.

Мы тепло улыбнулись друг другу.

— Я только что потеряла лучшего друга, – вздохнула я с наигранным сожалением, и Валера, приподнявшись на локте, снова меня поцеловал. И это было настолько непривычно, что казалось, я целуюсь с жителем другой планеты. Кровь так и играла в жилах.

— Я рад, что рассказал тебе все.

— А я рада, что опоздала на последнюю электричку. Раньше никак не мог открыть мне свою тайну?

— Думал, тебе оно нафиг не надо.

— Я тоже так думала, только о тебе.

В универ мы все-таки пошли, на последнюю пару, перед этим чуть ли не целый час провалявшись в обнимку.

Теплым осенним вечером в маленьком уютном сквере на выкрашенной в молочно-голубой цвет скамейке сидел мужчина средних лет и приятной наружности. Он читал книгу, размышлял и наслаждался. Наслаждался он многими вещами, помимо чтения, а именно: прекрасной для середины осени погодой и чистым, каким-то даже кристальным воздухом. Был он брюнетом высокого роста с располагающей к себе улыбкой и таинственными глазами. Телосложение его терялось под одеждой, но нельзя сказать, чтобы он был крепок или упитан. В общем, мужчина себе и мужчина – один из неприметных в толпе, который однако же при более близком рассмотрении становится симпатичен несмотря на несколько отталкивающих черт во внешности.

Кроме мужчины на скамье и детей на детской площадке в этот стремительно темнеющий вечер не было никого. Ему это было на руку. Он любил одиночество, как родного ребенка, если бы он у него был. Одиночество – страшно, но в то же время это и дар невероятный. Дети не мешали мужчине читать. Потому что на самом деле чтение он забросил, едва среди ребятишек начались крики и громкая возня – то есть, практически сразу, как они появились на площадке и принялись жестоко и беспощадно эксплуатировать доступные им качели, песочницы и аттракционы. Почему бы нет? Последние теплые дни. Вряд ли этой осенью выдастся еще один такой же погожий денек с ярко-голубым небом и одиноким разводом на нем, словно взяли и мокрой кистью провели по облаку. Мужчина любил детей и даже на них не разозлился за то, что они прервали его чтение. Пожалуй, ему и так надо было оторваться от путающихся строк и подумать о своем. Дети были лишь предлогом отвлечься.

«Так всегда бывает, – рассуждал про себя мужчина, слыша свой собственный голос, глубокий, гулкий и грудной, – сначала ты думаешь, что никого лучше уже не встретишь. А затем наступает день, когда ты приходишь в сквер – просто почитать – и видишь нечто новенькое. Это отметает все твои прежние мысли и увлечения. Это помогает тебе забыться и вновь броситься в мучительно-сладкий омут… Омут ожидания события, к которому ты отныне всей душой стремишься».