Книга Мерцающие, страница 49 – Марьяна Куприянова

— Боже… – ошеломленно прошептала я и, не раздумывая, ринулась на шею пепельному, который за один миг стал для меня родным. Он безропотно обнял меня, неожиданно нежно для людей его профессии, но все же сильно.

— Почему же ты не приехал раньше? – непонимающе спросила я, прижимаясь к каменной груди молодого фээсбэшника, как к самой любимой вещи на свете.

— Раньше не смог, – просто ответил он, не удивляясь моей догадливости. – Работа такая.

И бесстрастности в его голосе как и не бывало.

I

Я заметил её плачущей на вокзале. Народу было много, но она стояла как-то обособленно, повернувшись ко всем спиной. Не хотела, наверное, чтобы все видели ее слезы и искривленное болью лицо. Но я заметил. Причем совершенно случайно. И по какой-то неведомой мне причине с того момента я не спускал с нее глаз.

Позже оказалось, что мы с ней ждали одну и ту же электричку. Все сорок минут ожидания она стояла неподвижно, обхватив себя руками (на улице дул сильный порывистый ветер, а она была легко одета, но сомневаюсь, что она вообще почувствовала холод или что-либо в таком состоянии), хотя могла и сесть на свободное место, но тогда бы она раскрыла свой секрет множеству людей, а так – его видел только я.

Нас разделяло метров семь, и гул на вокзале стоял громкий, но я видел, что она прилагала все возможные усилия, чтобы плакать беззвучно. Не хотела никому мешать или вызвать презрение? Я не знаю. Всё время она глядела в одну точку, каким-то умершим, пустым взглядом, и выражение её лица не отражало ничего, кроме БОЛИ. Порой, когда она сжимала скулы, чтобы сдержать внутри подступившие рыдания, на её лице вспыхивала ярость, но настолько слабыми были эти вспышки, что становилось понятно – у нее нет сил злиться, она будто умирает, и её душа издаёт последние вздохи, прерываемые болевыми судорогами.

Эта девушка была из разряда тех, которым не идут слёзы – они делают лицо безобразным, отталкивающим, красным и распухшим. Такие девушки от слёз делались мерзкими: их не хотелось бы жалеть, их хотелось презирать. Обычным людям. Но не мне.

Слёзы текли по её щекам безостановочным потоком, не успевая высыхать от рваных порывов ветра, что швырял её волосы и легкую куртку беспощадно, на что она, впрочем, внимания не обращала. Абсолютно неподвижный, какой-то даже аморфный объект среди вечно шевелящейся вокзальной толпы. Держу пари, она полагала, что её слёз никому не видно. Честно сказать, я и сам надеялся, что никто больше, кроме меня, не замечал этой девушки, которая словно находилась в другом мире, не желая возвращаться в реальность, которая причинила ей боль.

Наблюдая за ней, я понял, что она не так уж ужасна, и больше всего на свете мне хочется узнать, что за горе у неё произошло. Какова же была моя радость, когда объявили электричку, и девушка, медленно вынув наушники, нерасторопно взяла свою сумку и поплелась в сторону перрона. Воодушевленный такой удачей, я догнал её (что не составило труда, ибо двигалась она очень неохотно) и предложил помочь занести сумку в электричку. Она взглянула на меня безжизненно, прождала несколько секунд, будто приходила в себя, затем прикрыла глаза и отрицательно покачала головой. Я увидел её лицо вблизи, и сердце само собой сжалось: покрасневшие глаза, потёки на щеках, пустой взгляд, обветренные губы, бессильные движения и потухшая мимика. В ней абсолютно не было жизни, ни капли, ни надежды. Ничего.