Книга Мерцающие, страница 51 – Марьяна Куприянова

Сидя напротив неё, я имел чудесную возможность получше рассмотреть девушку и понять, что на самом деле она красива – это боль уродует её, как изнутри, так и снаружи. Зелёно-голубые глаза в пелене слёз, смугловато-матовая кожа в застывших потёках, полные губы, сжатые и обветренные, выступающие от стиснутых зубов скулы и спутанные каштановые волосы, выгоревшие на солнце за прошедшее лето, на свету отдающие рыжиной и мёдом.

Спустя пару остановок я всё же решился:

— Далеко ехать?

Она перевела на меня выпотрошенный кем-то взгляд и бесцветным голосом ответила:

— До Н***ки.

— А мне на следующей после Н***ки выходить, – добродушно улыбнулся я, но на её лице не дрогнул ни один мускул. Я прокашлялся.

Отвечает она не сразу, заторможенно, будто очень долго не может понять, чего от неё хотят, зачем, и нужно ли ей самой это. Я понимаю, невежливо и даже грубо лезть к чужому человеку с расспросами, когда этот человек явно не жаждет общения. Но ничего не могу с собой поделать.

— Учитесь, да?

Она еле-еле кивнула головой.

— Меня Максим зовут.

У неё дернулись губы. Нервное, – отметил я.

— Марина.

Зависла неловкая пауза, и я понял, что она совсем не расположена к беседам с незнакомцами. Я решил брать быка за рога.

— Ты не против, если я буду с тобой на ты? Вроде, я не намного старше.

— Нет, – поджав губы, пискнула она, и отвела наполнившиеся вдруг слезами глаза в окно. Её лицо исказилось гримасой боли и мгновенно изменилось, дорожки побежали из уголков зажмуренных глаз, с губ сорвался стон, и она спрятала лицо в ладонях, всхлипывая.

— Простите… прости… – заикаясь, просипела она и вновь захлебнулась болью. – Я не могу сейчас спокойно разговаривать, извини, – она наскоро вытирала щеки тыльной стороной ладоней.

Я понял, что ходить вокруг да около не имеет смысла.

— Я видел, как ты плакала на вокзале, – она обмерла, отняв ладони от лица и взглянув на меня с испугом, как загнанный зверь.

— О, чёрт… – прошептала она. Только осознание собственного просчета немного её расшевелило.

— Поделись со мной своей болью. Дай мне хотя бы часть. Я хочу, чтобы тебе стало легче.

— Мне никогда не станет легче, – отрицательно качая головой, она даже почти печально усмехнулась. Но мне ли не знать, что любую хоть сколько-нибудь человеческую эмоцию она теперь может только играть, а не переживать на самом деле. Она напоминала мне увядающий цветок. Прекрасный ранее цветок, питающийся водой, в которую кто-то подсыпал яда.

— Говорят, время лечит.

— Оно лишь помогает смириться с потерей и привыкнуть к боли, но не лечит.

— Чем я могу тебе помочь? – я понимал, насколько глупо звучит мой вопрос, но не мог молчать, безумно радостный тому, что разговор хотя бы завязался.

— Чем можно помочь человеку, который потерял веру? – с ноткой наигранной иронии она болезненно изогнула уголок рта.

— Веру во что? – уточнил я, наблюдая за этой чистой эмоцией, бегающей по её губам, как луч света по поверхности воды.

— Во всё, что только может делать человека счастливым.

Я, было, открыл рот, но она прервала меня, подняв руку в предупредительном жесте:

— И пожалуйста, не надо говорить мне, что я ещё слишком молода, и вся жизнь у меня впереди, и много раз я ещё буду разочаровываться в людях, и тому подобное. Не стоит зря сотрясать воздух: для меня эти слова ничего не значат, к тому же я слышу их от каждого, кто пытается меня успокоить.