Книга Constanta, страница 173 – Марьяна Куприянова

— Костя?! – столько удивления, вины, сожаления и радости в голосе я еще не слышала. – Костя, ты очнулся? Я сейчас приеду! Почему ты молчишь?

— Не надо, – отрезала я, обрывая этот «радостный» словесный поток, – изображать преданную супругу. Не притворяйся.

В ответ молчание. Потом глубокий судорожный вздох. Она собиралась с силами, чтобы прийти в себя.

— Зачем ты звонишь?

— Узнать, как у тебя дела. Не мучает ли совесть. Как спится ночью. Как смотришь в глаза детям. Что говоришь им об отце, который вдруг исчез.

— Заткнись, тварь. Ты ничего обо мне не знаешь. Не тебе меня судить. Ты не в праве…

— В праве! Еще как в праве, дорогая моя.

— Кто же дал тебе это право?

— Ты.

— О чем ты говоришь?

— О, да неужели? Сыграем в дурочек? Давай я притворюсь, что не знаю, будто токсин – твоих рук дело.

— Что?! – она практически раскололась, тяжело задышав и от одного слова почти впадая в истерику. – О чем ты? Какой еще токсин?

Я засмеялась.

— Не ломай комедию. Не надо делать вид, будто впервые слышишь это слово. Никто бы не доказал, что краны смазали намеренно. На это был расчет. И даже если бы я точно знала, кто это сделал, кто бы мне поверил? Легче списать все на неполадки водоканала, так же? Но у меня есть доказательства, что это ты и твоя сообщница. Можешь сейчас не улыбаться. Тебя и Леночку сдали с потрохами.

— Кто? – спросила она изменившимся голосом.

— А я-то думала, в вашей афере задействовано не более трех человек. Оказывается, больше, раз ты не можешь вычислить предателя методом исключения. Что ж, это даже печально. Столько людей под угрозой заключения. Боюсь, когда тебя посадят, детям в интернате придется несладко. Если только мы с Костей не возьмем их себе.

— Чего ты хочешь?

— Сказать правду? Я хочу, больше всего в мире я хочу, чтобы Костя поправился. Чтобы, когда он очнется, он увидел, что ты его бросила, а я – нет. Он, конечно, и так знает, что я люблю его больше, чем ты. Но после такого предательства от человека, с которым был вместе одиннадцать лет, у него вряд ли останется жалость.

— Чего ты хочешь?! – всхлипнула она.

Я победно улыбнулась. Кто бы знал, какое удовольствие мне доставляют ее страдания.

— А если говорить относительно тебя, я хочу, чтобы тебя всю жизнь ненавидели дети. За ту оплошность, которую ты допустила. Уж поверь, я позабочусь о том, чтобы они узнали правду. Возможно, не сейчас, но позже. Когда будут больше понимать.

— Ты ведь не сдашь меня, – с уверенностью заявила она, и мне почему-то представилось, как женщина, прикрыв глаза, трет переносицу, стараясь избавиться от внезапной мигрени.

— Не-е-ет. Не сейчас. Сейчас ты поживешь в страхе перед грядущим, в неуверенности в завтрашнем дне. Я непобедима. Прими это. Если ты еще раз попытаешься причинить мне вред, чужими руками или своими – плевать – поверь мне, заявление дойдет до полиции, даже если я буду трупом. Но это не самое страшное, что может с тобой случиться. У меня везде есть свои люди.

Она молчала. Я открыла Костин кошелек, который держала наготове, и внимательно посмотрела на фотографии двух детишек за пленкой.

— Ты ведь любишь их?

Катя молчала и тяжело дышала.

— Прекрати. Причем здесь дети? Ты угрожаешь мне?

— Я задала вопрос.

— Да. Естественно.

— Если со мной что-то случится, как думаешь, долго они останутся в добром здравии, если у меня есть Ваш адрес и их фотографии?