Книга Constanta, страница 39 – Марьяна Куприянова

— До свидания, – поднимаясь и взяв свою сумку, холодно бросила я.

— Яна, Вы…

— Я пойду, – прервала его я, даже не собираясь выслушивать то, что он собирался сказать. – Пока нас кто-нибудь вместе не увидел и снова слухи не пустил.

— Подождите, Яна, – я замерла, глядя ему в глаза.

— Что?

Секунду, будто вечность, я барахталась на дне его взгляда. Еще немного, и осела бы на пол прямо на месте.

— Нет, ничего. До свидания.

Только оказавшись на улице, я заметила, как у меня дрожат руки и горят щеки. Сердце бьется, как у обычных людей. Кажется, я снова живу. Я могу чувствовать что-то помимо злости, раздражения и страха. И все благодаря ему.

Он далеко не случайно появился в моей жизни. Я не так глупа, чтобы верить в случайности. Вероятности – совсем другое дело.

Термоядерная реакция – это реакция синтеза легких ядер в более тяжелые.

Когда все его фотографии были изучены до пикселей, глаза – иссушены, а слезы – выплаканы, наступало время недели науки в нашем вузе – конец апреля.

Я страдала молча, в гордом одиночестве, и только Ольга знала крохи того, что со мной происходит, когда я возвращаюсь с учебы домой. Валере я не могла такого рассказать только в силу его мужского пола, хотя во многих интимных и личных вещах он всегда мог стать моим понимающим слушателем. Но не в этот раз.

В универе я оставалась бодра, весела и беспечна, умело прячась под маской, которая успела прирасти к моему лицу, в которую я и сама порой верила. Однако сердце не обманешь. На парах я еще могла думать о чем-то, кроме Довлатова, ржать, травить анекдоты и пошлые шуточки напару с Валерой, а вот стоило приехать на вокзал и купить билет на электричку, мысли сразу меняли свое направление, вставая в привычную колею – я мыслила одними лишь воспоминаниями и сожалениями. Но, как матерый воин, повидавший многое, я ни с кем не собиралась об этом разговаривать, ни с кем не хотела делиться своими переживаниями.

Чувства – слабость, а слабости мешают жить: так меня научили. Я провела все детство и отрочество в том месте, где за любую слезинку или кислую мину тебя будут гнобить, где выжить и влиться в компанию можно только будучи жестоким ублюдком, привыкшим издеваться над слабыми. Слабых топтали. Я и сама этим занималась: в школе они отдавали нам, сильным и бесчувственным, деньги и еду, отдавали нам свои слезы, видеть которые мы не боялись. Наоборот. Довести кого-то до слез без побоев, одними словами, считалось мастерством – таких людей уважали. И я была одной из них. Одной из тех, кто занимается буллингом, а не переносит его на себе.

Мне не стыдно признавать свою ужасную натуру и вспоминать прошлое, в которое Ольга наотрез отказывается верить, говоря: «Ну как такой пупсик, как ты, мог кого-то обижать? Нет, это ты все придумала!» Ну, может, так ей легче. Однако для меня ничего не меняется. Написанного пером не вырубишь топором.

А вот Валера верил мне, и верил охотно. Наверное, у нас завязалась такая крепкая дружба лишь потому, что иногда я веду себя как мужик: грубо, развязно, несдержанно, хамовато и нагло. Валера, будучи человеком, тоже не склонным показывать настоящие чувства при куче посторонних людей, со мной всегда был откровенен, честен и прямолинеен, за что я его и уважаю. Никто в нашей группе не знает его так близко и хорошо, как я. А он уже не раз говорил мне на полном серьезе, что я – одна из немногих людей, которые умеют найти с ним общий язык, иначе и таких теплых отношений между нами не было бы. Я люблю его по-своему, и как друга, и как брата; а он отвечает скупой взаимностью.