Книга Горбовский, страница 112 – Марьяна Куприянова

— Марина, я не верю в происходящее.

— И я, Лёва. Этого просто не может быть, – сказала Марина и игриво засмеялась.

В тот же миг Лев потянул ее за руку, заставил встать и сесть к нему на колено.

— Ну-ка, идите сюда, Спицына.

Он обнял ее за талию обеими руками, а ей пришлось положить одну руку на плечи Горбовского.

— Лев Семенович, ну что Вы, – подавляя смех, Марина закрыла лицо ладонями, отчего Горбовский еще крепче прижал ее тело к своему.

— Вы, Спицына, выполнили то, что я Вам задал сегодня, негодная Вы девчонка? – спросил Горбовский наигранно жестким голосом, да еще и нахмурился для пущей убедительности.

Едва он договорил, оба расхохотались. Они обожали шутить на эту тему. Воспоминания о былом позволяли им заново осознавать чудо, случившееся с ними. Им нравилось оглядываться назад и наглядно видеть, как сильно изменилось все между ними.

— Лёва.

— Мариночка. Я так счастлив.

С закрытыми глазами они прижались головами друг к другу. Марина гладила Льва по лицу, медленно водя пальцами по острой скуле и чуть впалой щеке. Но когда ее ладонь плавно перешла на шею Льва, Марина вспомнила то, о чем давно хотела у него узнать.

— Откуда у тебя это? – она остановила пальцы на выпуклом шраме.

Горбовский вздохнул без тяжести, но с явной безысходностью. Теперь ему придется рассказать. С минуту он молчал, собираясь с мыслями и не глядя на Марину, лишь поглаживая ее талию, затем заговорил:

— С тех пор, как у меня появилась ты, мне не хотелось бы об этом вспоминать уже никогда. Но нужно. Ты имеешь право знать всё. Ведь я весь перед тобой, открыт, как книга. Всё во мне для тебя, – он сделал паузу. Марина гладила его по голове. – На фото, которое висит там, ты видела, я его специально не снял, да и никогда не сниму, на фото молодая семья – я и мои погибшие близкие. Жена и сын – Алена и Кирилл.

Семнадцать лет назад, ты тогда еще была маленькая, и, наверное, жила не здесь, по югу России прокатилась страшная волна гриппа – это был новый, только что мутировавший штамм. Было страшно. Вакцины нет, людям недели хватает, чтобы умереть, ни о какой изоляции и речи не велось. Они заразились. У меня… я был в малом числе тех, у кого обнаружился иммунитет, и я ненавидел себя за это. Я бы все отдал, чтобы устойчивость к вирусу была у них. Я бы умер с чистой совестью, зная, что они останутся жить. Но все вышло наоборот. И я не мог ничем помочь, абсолютно ничем. Не мог совершенно ничего сделать, чтобы спасти их.

В своем бессилии я только наблюдал, как они умирают, время от времени облегчая их последние муки. Я мог без опаски находиться в лазарете, в полном лазарете инфицированных, один такой на триста человек, которому не страшно заражение. Я и сам от происходящего мучился страшно. Алена умерла раньше, она была очень хрупкая девушка, ее организм сдался за 6 дней. Сынок продержался еще немного. Он был совсем маленький, но уже сильный, крепкий малыш. Оба скончались у меня на руках. Перед смертью они говорили, как им больно, а я шептал им, как люблю их, и как никогда, ни за что их не забуду и не предам. Я был так молод тогда, только что завел семью, любимая жена родила мне сына, о чем еще было мечтать? Но счастье у меня отняли. Внезапно и бессовестно. Кого в этом винить, я не знал. Поэтому винил одного себя.