Книга Горбовский, страница 109 – Марьяна Куприянова

— Надо полагать, что ты, Саша, не веришь.

— Не хочу никого обидеть, Юрек Андреевич, а в меньшей степени Вас и Льва Семеновича, но мне видится, что верить в некого «бога» может только человек с недостатком естественнонаучных знаний. Те, кто понимают устройство мира яснее остальных – физики, химики, мы с вами – не могут так глупо обманываться религиозно-идеологической ловушкой для масс. Это ведь манипуляция, это же… Я никого не обидел? Верит кто-нибудь здесь или нет?

— Я придерживаюсь мнения агностиков, – заявила Марина.

— Очень разумно для юной девушки, – похвалил Пшежень. – А я вот заявляю вам как старый человек: я не знаю. Я просто не знаю. Многое в жизни было. В юности, разумеется, не верил. В зрелом возрасте стал все чаще об этом задумываться. Иногда и в науке случаются такие уникальные вещи, которые не поддаются никакому закону, порядку, логике, системе. Они совершенно необъяснимы, и никак, кроме как чудом, их не назвать. Так что я не знаю, друзья.

— О! Один ответ гениальнее другого! – завелся Гордеев, уязвленный тем, что его атеистическую позицию пока что не поддержали. От обиды его речь стала грубовата и быстра, фразы стремились задеть собеседника, руки выписывали резкие жесты, мимика на лице играла, как напряжение во взбесившемся трансформаторе. – Я знаю лишь то, что ничего не знаю!

— И знать не хочу, – спокойно добавил Гаев. Он, как всегда, дополнял своего морального «близнеца», оканчивал его фразы, завершал его мысли, делился с ним своей невозмутимой энергетикой, когда Гордеев начинал беситься.

— Ну а ты-то, Слава, еще не отказался, надеюсь, от радикального атеизма? – чуть более спокойно спросил Александр и посмотрел другу в глаза.

— Не отказался, – ответил Слава после недолгой паузы, которую взял, словно чтобы прислушаться к себе.

— Гордеев так вспылил, что чуть нам стол не опрокинул. А Вячеслав Кириллович, как обычно, хладнокровен. Забавно, ведь они придерживаются одного и того же мнения, – с улыбочкой подметил Крамарь.

Гордеев покраснел, взял вилку и стал запихивать в себя еду.

— Сергей Иваныч, полно Вам, – миролюбиво произнес Пшежень. – Какова же Ваша позиция? Давайте уж все выскажемся, чтобы было честно, по-людски.

— Умеренный атеизм.

— Напоказ не выставляешь? Боишься кары? – в отместку заулыбался Гордеев.

— А ты так кричишь о своем неверии в бога, чтобы он услышал об этом? – парировал Крамарь. – Грош цена в таком случае твоему неверию.

Александр Данилович поднялся, Сергей Иванович тоже.

— Прекратить. Немедленно. М-мальчишество.

Всего три слова. Но с какой же подчиняющей, властной интонацией они были произнесены! Пораженные голосом и взглядом Горбовского, как два ребенка, пойманные на шалости, потупив взоры, опустив расправленные плечи, Гордей и Крамарь сели на свои места.

— Простите нас, товарищи. Как нелепо. В такой день – ругаться. Я всем все испортил, забудьте, я вспылил, и… Не знаю, как это вышло. Сергей Иваныч, Вы тоже извините дурака.

— И ты меня извини. Не знаю, что на меня нашло, – Крамарь покачал головой, провел ладонью по лицу, снимая напряжение.

— Все мы люди, все мы не железные. После кладбища всегда так. Скандалы какие-то беспочвенные, нервозность, – вздохнул Юрек Андреевич. – Лев Семенович, здорово Вы их приструнили.