Книга Горбовский, страница 106 – Марьяна Куприянова

Отец отнесся к переезду дочери очень странно. Сначала он взбесился не на шутку, что останется без женской руки, затем, когда понял, что дочь уже взрослая, и все равно сделает по-своему, смирился. Взял себе в два раза больше суточных смен, чтобы реже бывать на опустевшей квартире. С Горбовским он не изъявил желания знакомиться, да и сама Марина не хотела этого. Мало ли, что может выкинуть ее отец в очередной раз. Связи они не поддерживали. И Марине, и Леониду это казалось лишним. Спицын понял, пусть и не сразу, что дочь выросла и оторвалась от него. Пытаться вернуть ее казалось отцу унизительным, и ничего подобного он не собирался совершать. Леонид Спицын – военный. Он прекрасно обойдется и без помощи дочери, в конце концов.

Спицына теперь знала то же, что знал Горбовский и вирусологи. Обладая таким количеством информации, которая раньше тщательно от нее скрывалась, она стала ощущать себя более уверенно среди коллег. В НИИ она появлялась довольно часто, теперь в качестве внештатного сотрудника. Никто не был против ее визитов и бескорыстной помощи. Никто бы не прогнал Марину из НИИ, даже если бы они с Горбовским не сошлись столь внезапно, казалось бы, на пике своей неприязни друг к другу. Механизм, шестеренкой которого Марина успела себя ощутить, незаменимой частью которого она стала в день побега инфицированного пса, больше не мог работать слаженно без ее присутствия. Нутром это ощущала не только девушка, но и вся большая научная семья.

К угрозе из Мозамбика Марина отнеслась, как видавший виды вирусолог – спокойно и по-рабочему. Никакой паники не было, не было даже сиюминутного шока, и это покоряло Льва в ее характере. Спицына, точно так же, как он, умела принимать самое страшное без слез, испугов и истерик – она сразу начинала думать о том, как можно исправить дело, чем можно помочь, а не о том, как такое могло случиться и кто виноват. В этом сказывалось суровое воспитание Леонида Спицына – человека, не терпящего излишней эмоциональности, вырастившего дочь в лучших традициях солдатской казармы.

…На памятник Гектору скидывались всем НИИ. Теперь монументальная плита из мрамора с гравировкой лица покойного торжественно возвышалась над могилой.

Все было кончено. Еще некоторое время люди постояли на своих местах, размышляя о несправедливости и жестокости судьбы, которая позволила так глупо погибнуть молодому и здоровому мужчине, начинающему микробиологу с многообещающими научными перспективами. В ушах все еще звучали слова Пшежня и Зиненко о том, каким был Стивенсон при жизни. «Поистине умный и талантливый человек с неординарным мышлением». И такая нелепая смерть… Как досадно, как горько от этого на душе.

Но вот – какое-то таинственное неслышное мановение, движение воздуха – и все очнулись от своих печальных, тягучих дум, и все как один задвигались, зашевелились. Группами по 5-10 человек люди начали медленно удаляться в сторону служебных автобусов, выданных на сегодняшний день с легкой руки Бориса Ивановича.

Узкая и длинная аллейка, выложенная мелкой мозаичной плиткой розовых, бежевых и оранжевых пастельных тонов, принимала очередных скорбящих в свои кленовые объятия. Последними на светлую плитку вышли вирусологи. Сначала Пшежень с Тойво, затем Лев Семенович под руку с Мариной, замыкали процессию Гордеев и Гаев, даже в этой ситуации похожие друг на друга как две капли воды – молчаливые, с опущенными головами, они еле переставляли ноги, не зная, куда деть свободные руки и взгляды, словно они оба только и были виновны в случившемся.