Книга Вероника, я люблю тебя!, страница 135 – Евгения Султанова-Ус

— Убирайтесь оба! — Вдруг говорит она с отвращением и машет руками в сторону двери. — У меня больше нет дочери. Хотя, по сути у меня…

Она замолкает, разворачивается и уходит к себе в комнату.

Наша война, которую мы затеяли в последние недели, заканчивается. Я это знаю точно. Больше не будет ссор, взаимных оскорблений и обид. Но в этой войне нет победителя. Мы обе проиграли. Не знаю, почему, но мне становится легко. Как будто груз, лежащий на моих плечах, внезапно исчез. Я могу дышать теперь свободно. Правда, я осталась без крыши над головой. И без матери.

Я вздыхаю.

— Пойдём отсюда, — говорю Марку. Мы берём мои вещи и выходим из дома.

Я сажусь в машину. Прикрываю глаза. Марк укладывает в багажник мои вещи.

Я — бездомная. Вот так, всего за десять минут я оказалась выброшена из дома, в котором прожила восемь лет. Осознание этого ложится новым грузом на мои плечи. Что мне делать? Куда идти?

Я тяжело вздыхаю. Моя мать никогда не относилась ко мне с большой любовью и пониманием, но она заботилась обо мне. Много лет. Она кормила меня, одевала, учила быть послушной, серьёзной, всегда собранной. То, что она взяла и так запросто выгнала меня, шокирует. Неужели она сделала это только из-за того, что я не согласилась бросить Марка? Не пошла у неё на поводу, как всегда? Какая может быть причина, чтобы выбросить дочь на улицу?

Я потираю виски. Голова гудит. Слова матери ещё звучат в памяти. Обидные мерзкие, жестокие слова, которые ранят.

Дверца машины открывается, и Марк опускается на соседнее сиденье.

— Как ты?

Он беспокоится обо мне. Это слышно по волнению в его голосе.

— Давай уедем отсюда, пожалуйста.

Я не хочу больше оставаться тут. Иначе я потеряю спокойствие и невозмутимость. Тогда никто и ничто не остановит меня. Я пойду и выскажу всё, что думаю об этой женщине. Марк кивает, и мы уезжаем.

— Ты неестественно спокойна. Я не ожидал такого.

Мы сидим в машине, где-то на окраине города. Я гляжу в окно на огни, мерцающие вдалеке. Огни улиц, домов, магазинов. Здесь на возвышении хороший обзор.

— Я ещё буду плакать. Не сомневайся.

Поворачиваюсь к нему. Он смотрит на меня. Я вижу в его взгляде восхищение. Серьёзно? Надо же! Мы что, восхищаемся друг другом? Держу пари, я также смотрела на него, слушая его разговор с моей матерью.

— Что? — Спрашиваю.

Он протягивает ладонь и гладит меня по щеке.

— Ты сильная духом, малыш. Ты ни разу не подняла на неё голос, ни одной слезинки не проронила. Я знаю, что это было трудно.

Пожимаю плечами.

— Я не хотела, чтобы она видела мою боль и слёзы.

Он кивает.

— А ты тоже, хорош! — Восклицаю я, когда вспоминаю слова Марка о моих губах и ночных объятиях.

— Что ты имеешь в виду? — Его брови притворно взлетают вверх, а уголки рта приподнимаются.

— Будто не понимаешь! Её губы, как спелые вишни! Я знаю, я пробовал! Или, как ты там сказал? И всё остальное, в общем!

Я не злюсь на него, но всё-таки недовольна, что он сказал такие вещи моей матери. Зачем нужно было подливать масло в огонь?

Марк вздыхает.

— Прости. Я просто не мог удержаться. У неё было такое надменное лицо! Хотелось поставить её на место. И меня взбесило, как она о тебе говорила.

— Мог бы найти другой способ.

— Не было времени придумывать. Мне совершенно не понравилось, как эта сука говорила о твоей внешности. С отвращением, понимаешь? А ты великолепно выглядишь, Ника. Ты безумно красивая девочка.