Книга Глиссандо, страница 27 – Ария Тес

Время смотрит спокойно

С презрением

Вы меня уже верно не вспомните

Запоздавшее ходит прозрение

По моей гладковыбритой комнате

Недосказано и недослушано

Сердце бьется другими вершинами

Значит все безнадежно разрушено

Ну зачем же, зачем поспешили мы

Проститься

Нету сил закрываю

Я глаза закрываю

Сквозь туман уплывая

По аллеям столицы

Проститься

За потерей потеря

И года полетели

За дождями метели

Перелетные птицы

UMA2RMAH — Проститься

Выпитый алкоголь дает о себе знать в теплом салоне Лекса, куда я заваливаюсь, словно мешок с картошкой. Отец «вызвал» нас всех, включая Лилиану, потому что он знал, что она со мной. Он все знал. Как обычно. Меня это уже, право, не удивляет даже, да и разве может? Он создал «АСтрой», закрепил его на позиции «абсолютный монополист» и управляет всем этим театром «Одного кукловода», действительно один. Мой дядя, конечно, помогает, но помощь его на самом деле занимает примерно два-три процента от всей работы. Если честно, то иногда я ловлю себя на мысли, что завидую отцу. Его хватке, его навыкам, его умению найти выход из любой ситуации, которого у меня нет. Не знаю в силу опыта это или что-то природное прямиком из ДНК, но отец, как бизнесмен, великолепен, и я готов это признать, не смотря на то, что никаких теплых чувств к нему больше и не питаю.

Помню, как в детстве, когда только-только поступил в свою привилегированную школу, думал, что наконец найду себе «друзей по интересам», так сказать, а если называть вещи своими именами, кого-то с похожим набором травм. Увы и ах, не срослось. Какого же было мое удивление, когда я не увидел даже в семьях «из моего круга» и толики того дерьма, что происходило в моей. Где это видано? Отец не бьет своих детей, не истязает твою мать. Он всего лишь есть, в худшем случае стукнет пару раз за всю жизнь. Наверно тогда то до меня и дошло впервые, что что-то у нас идет не по тому сценарию, как не драпируй все это «высокими стандартами». Даже сейчас. Я не говорю, что отец «зовет нас», «приглашает» вообще не та история, ведь он нас никогда к себе не приглашает. Он вызывает. Как своих подчиненных на ковер, так и нас, собственных детей.

Черт, я не могу вспомнить, как не стараюсь, ни одного теплого момента, связанного с ним. С мамой их было миллион, и я бережно храню, грею их, никого туда не пускаю, а вот с ним…даже если бы я хотел, не срослось бы. Если только одно…оно почти выцвело, с порванными, потрепанными краями, возможно даже искаженное, я ведь и не уверен, что оно реальное. Мне тогда было лет пять, может быть шесть, но это максимум. Отец возил меня на каток, так как я очень хотел научиться кататься, как хоккеисты, которых я увидел по телеку как раз накануне, когда посмотрел один из матчей со своим дядей — он то заядлый болельщик. Там отец, возможно в единственный раз был для меня не этим холодным, бездушным словом, а «папой». Я его даже любил, кажется. Помню отчетливо, как я хотел, чтобы он мной гордился, поэтому слушал внимательно-внимательно, пока он объяснял мне, как стоять на коньках. А еще четче помню его теплую улыбку, когда у меня получилось проехаться. Забавно даже, он умел так улыбаться…Да, черт возьми, это было единственное хорошее воспоминание…Смотрю на Лекса. Он сосредоточен на дороге, молчит, кусает внутреннюю часть щеки. Волнуется. И на меня в ответ старается и мимолетно не глядеть. Я этому усмехаюсь, вырисовывая круги на двери машины, а потом вдруг спрашиваю.