Книга Сломанная любовь, страница 60 – Евсения Медведева

Под непробиваемой скорлупой прячется мой нежный Мироша, который никогда не требовал, не давил, а наоборот - оберегал всеми возможными средствами. Наверное, поэтому было так больно упасть.

И, вот, теперь он рядом. А скорлупа его стала только толще.

Вытерла слезы, умылась холодной водой и достала телефон, нашла в записной книжке номер, который за восемь лет ни разу не набирала.

— Ольга? — её голос заметно дрогнул, выдавая смятение.

— Ты писала заявление на Королёва?

— Я, — мама даже оправдываться не стала. — Он заслужил это! Он забрал единственное, что у меня было! Единственное, что было идеально! То, что я берегла от всего мира! Тебя, Оля, он забрал у меня тебя! Взрослый мужчина, совративший молодую глупую девчонку, должен понести наказание, — её голос становился все тише и тише. — Но я не хотела наказания для тебя и Михаила…

— Боже, что же ты наделала…

— Я защищала свою дочь, Ольга! – мама впервые с того самого дня повысила голос, но меня тряхануло не от этого, а от звука рыданий, что слышался абсолютно отчетливо.

Моя холодная, сдержанная мамочка никогда не плакала. Я не видела её слёз, не слышала дрожащего голоса НИКОГДА! А теперь… Но самое поганое, что я не ощущала ни жалости, ни сочувствия, лишь пустоту, в которой эхом отбивало ритм моё разодранное материнской заботой сердце. Она ещё что-то кричала, говорила слова какие-то, но мне было всё равно, я отключилась, а потом и вовсе вырубила телефон.

Если мама сдалась, то я не собираюсь, потому что я до последнего вдоха буду жить ради своего сына, даже когда он, по моему мнению, будет совершать ошибки. Я всегда буду рядом. Поэтому поднялась с пола, умылась и даже губы умудрилась накрасить трясущимися руками. А когда вышла в зал и вовсе очумела, потому что Мишка стоял на стуле и на всё кафе читал детский стишок:

… Если сын чернее ночи, грязь лежит на рожице, - ясно, это плохо очень для ребячьей кожицы… ( В.Маяковский)

Мишка делал паузы, чтобы отправить в рот ложку мороженого, закидывал вдогонку ломтик своего любимого киви и продолжал читать вновь, доводя бедного Королёва до слёз от смеха. Он сидел на диване, крутил чашку кофе по столешнице, не сводя взгляда с малыша.

— Миша, – подошла к сыну, чмокнула его в макушку и села напротив Королёва, надеясь увидеть его глаза. Но он даже не дёрнулся, лишь махнул официанту, и через несколько секунд на столе появилась чашка кофе.

— Нам пора, Мирон, – я посмотрела на часы. – Мишке спать уже нужно, у нас завтра поликлиника и ателье.

— Ателье? – он наконец-то повернулся.

— Да, контрольная примерка формы. Подбросишь нас до дома?

Мирон бросил купюры в кожаную папку, дождался, пока я допью кофе, и подхватил веселящегося Мишку на плечи.

— Мам? Мы уже домой? – взвизгнул сын, оборачиваясь ко мне. – А мы ещё с дядь Мироном погуляем? Ну, скажи! Погуляем? Обещай! Я съел только одно мороженое, а второе не успел…

Под бесконечный поток детского восторга и вопросов мы дошли до машины, Мирон усадил нас на заднее сиденье, пристегнул вертящегося Мишку, угомонив его одним лишь взглядом, и покатил в сторону «Яблоневого». Он смеялся с малышом, отвечал на сотни вопросов, а на светофоре оборачивался к нему, словно не доверял зеркалу заднего вида. Вот только в мою сторону старался не смотреть, будто я была для него пустым местом.