Книга Табу, страница 99 – Евсения Медведева

— Ты! – прошипела я, двигаясь в сторону мачехи. Нина вздрогнула и прошмыгнула за спину отца.

— Конечно, я! Хватит и моей загубленной жизни. Оксана!

— Она, наверное, уже и супруга для меня подобрала?

Растерянный взгляд Нины говорил сам за себя. Они разыграли партию. Сделка… Вот, кто я… Предмет, который нужно продать как можно выгоднее.

— Нет!

— А что нет? – отец уже немного успокоился, вернее, упорно делал вид, даже давил из себя напряженную улыбку. – Ты же не думаешь, что я разрешу тебе и дальше нюхаться с этим бездомным?

— С кем? – шептала, потому что голос пропал. Он знал. Конечно, отец всегда все знает.

— Не прикидывайся. Ну, погуляла, ну, повеселилась, пора бы уж и за ум взяться, дорогая. Тебе нужен муж, чтобы быть, как за каменной стеной. Нужна уверенность в будущем, не бедном и вечно нуждающемся, а стабильном, сытом и богатом! Поэтому успокойся, а проблему с твоим малолетним иностранцем я решу. Поверь мне, так будет лучше для всех.

— Поверить? – слезы лились по щекам, а голос перескакивал от шепота на крик.

Я стояла в центре комнаты лицом к лицу с судьбой. Родители решают за детей многое: они решают, где учиться, с кем и как общаться, подталкивают к верному, только по их мнению, выбору, давят и монотонно читают мантру истины. Родители… Переводила взгляд с мачехи, решившей вырваться из замкнутого мирка за счет молодой падчерицы, на отца, уверенного, что счастье и безопасность дочери – толстосум со штампом в паспорте.

Родители… А где же понимание, сочувствие? Где снисхождение к рвению отпрыска совершать собственные проступки?

Не-е-ет. Это явно не про моего отца. Ненависть заклубилась где-то в районе сердца, хотелось вскрикнуть от резкой боли, не столько душевной, сколько физической. Меня словно сжигали изнутри, дышать становилось труднее, в голове вдруг спутались все мысли, ноги стали подкашиваться, лишь только боль становилась сильнее. Чувствовала, как мое тело сдается, как уходят силы, как трудно становится не завопить. Меня разрывало наизнанку, но я терпела, внимательно всматриваясь в отрешенный взгляд отца.

— Никогда! – заорала я. – Я ненавижу вас! Ты просрал свою дочь, папа, меня для тебя больше нет! Запомни это!

Как только выплюнула эти слова, щеку обожгло жаром тысячей углей, волосы взмыли в воздух, я потеряла равновесие и рухнула на пол. Не открывала глаза, не дышала, гнала мысль, что отец, мой любимый папенька, так просто поднял на меня руку. Ладонью коснулась горящей щеки. Было важно ощутить тепло обожженной кожи, влагу текущих слез, чтобы запомнить навсегда этот миг. Миг, когда детство сгорела под напором родительской «любви».

— Ося… – зашептал отец, падая на колени. – Прости меня, родная…

— Ненавижу… – это длинное слово давалось очень тяжело, боролась с оставившими меня силами, с невыносимой болью, затягивающейся плотной петлей вокруг истрепанного любовью сердца, боролась со слезами, боролась с желанием попросить помощи.

— Моська, – Саня рыдала, сморкаясь в бумажный платок. – Как же ты пережила все это?

— А я и не пережила, – рассмеялась, смахнув скупую слезу. – Просто отключилась.

— Как?

— А вот так, Саня, очнулась через пару суток под монотонный писк аппаратуры. Сердечный приступ настиг меня накануне совершеннолетия, представляешь?