Книга Зов Водяного, страница 11 – Ольга ХЕ

— К Воздвиженью, — повторил Аверьян. Встал. Двинул к ней шаг, будто хотел еще что-то сделать — не сделал. — Девицу береги. Не люблю товар с помятостями.

Он ушел. За ним — двое. Тишина упала, как мешок с мукой; из него поднялась белая пыль, и все в доме было ею покрыто. Савелий сел. Арина стояла, не касаясь стула, как будто он был чужим.

— Так надо, — сказал он, не поднимая глаз. — Так — лучше.

— Для кого? — спросила она глухо, и не узнала собственного голоса.

Он посмотрел на нее, как смотрят на человека, который вдруг решил задавать вопросы, не будучи для того рожден.

— Для всех, — ответил. — И для тебя тоже. Сядь, Арина.

Она не села. Она развернулась и вышла, как будто вышла из холодной бани — слишком быстро, скользко, не чувствуя ног. Дуня попыталась остановить ее за плечо — ладонь соскользнула. Пелагея выглянула — и тут же спряталась.

Арина поднялась в свою горницу, села на край кровати, сняла платок, медленно распустила косу. Волосы упали на плечи тяжело — как вода из ведра. Она сидела и слушала, как внутри у нее шевелится — то ли птица, то ли нож: «нет». Не слово — сущность. И чем дольше она сидела, тем явственнее оно становилось. Ей казалось: если остаться — «нет» перетрут в муку, смешают с водой и испекут из него белый хлеб послушания, который придется есть, плача.

Солнце склонялось к воде. С причала доносился тяжелый стук — катили бочки. На дворе повздорили двое мальчишек, потом помирились — разом. Вдоль по улице прошла баба с корзиной — как тень, и тень от ее корзины легла на стену точь-в-точь на то место, где у Арины висел матерчатый мешочек — маленький, будто детский. В мешочке были — нитка, игла, деревянный гребешок, две монеты, старый ножик с костяной ручкой, кусок черствого хлеба. Арина подняла мешочек, долго держала его в руке — тяжесть небольшая, но решающая.

— Дуня, — позвала она, приоткрыв дверь.

Дуня подошла, не удивившись. У старых женщин на лицах есть складка — особая — для такого часа.

— Куда? — спросила она тихо.

— К воде, — сказала Арина. — А дальше — как выйдет.

— Сразу скажу: глупость, — Дуня вздохнула. — Но если родилось — родилось. Жениха твоего не люблю — от него холодом. — Она быстро, умело заложила Арине волосы, повязала ей темный платок — так, чтобы лицо пряталось тенью. — Накинь кафтанчик Сережки — не узнают. Возьми еще вот — крюк лодочный. И соль. — Она сунула щепоть соли в платочек. — Вода любит, когда с ней делятся.

— Спасибо, — сказала Арина и вдруг обняла ее крепко, как ребенка — с отчаянной благодарностью. — Не говори ему — пока.

— Я не дурная, — хмыкнула Дуня, а потом, уже шепотом, в самое ухо: — Пой, когда страшно станет. Только тихо.

На дворе было лоскошно и пусто: все ушли к пристани, развить огонь, смотреть на последние баржи. Арина, накинув Сережкин короткий кацавей, спустилась к воде, как к себе. На причале стояло несколько лодок — тяжелых, широких, пахнувших дегтем и мокрым деревом. Был маленький челночок, легкий, как ладонь. Веревка, которой его привязали, была скручена наспех. Арина развязала узел, который только казался сложным — пальцы знали, ниже ткани есть простое. Лодка чуть качнулась — как поцелуй.

Она прыгнула, села, взяла в руки весло. Оно было тяжелее, чем она ожидала, но ладонь легла правильно, верно, как на ручку пучка родной травы. Сначала — два коротких движения, чтобы отойти от столба. Потом — шире, уверенней. Течение подхватило лодку и вяло поволокло вдоль берега.