Книга Зов Водяного, страница 14 – Ольга ХЕ

Ночь упала до конца. Луна поднялась — круглая, тугая — как кувшин, полный белого молока, из которого вот-вот прольется. Болото в лунном свете стало другим миром: листья блестели серебром, вода — стеклом, туман — шелком. На коряге неподалеку сидел кто-то и расчесывал длинные мокрые волосы — или это был пучок травы, раскачанный шорохом? В дальнем просвете между камышом мелькнула узкая бледная рука — исчезла, как если бы ее и не было. Из-за ивы раздался тихий смех — вроде бы детский, но без воздуха, как если б смеялись под водой. Арина согрела себе это видение и не стала проверять, правда ли оно: пусть будет.

— Есть тут кто? — спросила она — не с просьбой, с признанием.

Болотные огоньки ответили — стали ближе, но не лезли в лодку. Вспухла и тут же лопнула пузырьком темная поверхность — точно кто-то внизу дотронулся языком. Неопытному — это был бы ужас. Ей — было странно спокойно. Она знала — в человеческой тьме ее подстерегают реальные пальцы и реальные приказания; в этой — старые правила, в которых нет злобы. Залетит в глаза — соль, в уши — шепот, да и всё.

Где-то на границе исполнения ее силы появился лес: черный, плотный, как предмет. И на этой границе вода вдруг стала тише. Остановилась? Нет. Она словно стала слушать. Ветер, до того продувавший ей в спину и разгонявший комаров, стих и уткнулся куда-то в ивняк. Лягушки перестали спорить. Выпь промолчал свой удар. И даже капли с листьев перестали падать: висели тонкими ломкими нитями между небом и водой.

Арина не сразу заметила эту тишину — сначала она почувствовала ее кожей: мурашками от лопаток до поясницы, как от чьего-то пристального взгляда. Руки сами остановились, весло зависло над водой, как птица над семечком. Она прислушалась. Ничего. И — все.

Нельзя сказать, что она не испугалась — испугалась. Но страх был не паническим. Он был похож на волнение перед тем, как шагнуть в холодную воду: больно — но надо. Любопытство — острое, запретное — оказалось сильнее. Она вытянула шею, как кошка — не для того, чтобы видеть лучше; для того, чтобы признать: «вижу тебя».

Незнакомую реку снова раздуло — не водой, воздухом. Туман шелохнулся, как занавес. В темном зеркале под бортом вдруг проступило лицо — не ее. Лицо не столько человеческое, сколько созданное водой: правильные черты, а вместо зрачков — глубокие омуты, в которых лежала луна, как монета на дне. Лицо было ниже, чем должно быть — в зеркале воды. Арина вздрогнула всем телом и... не отняла взгляда. Лицо скользнуло, исчезло. В то же место легла дорожка лунного света, нарушив рисунок.

— Ари-на... — прозвучало так, как редко называют — по слогам, выдыхая каждый, как отдельный вздох. Это не был голос в воздухе — он прозвучал у нее в голове, под кожей, как иногда на ярмарке чувствуешь барабан не ушами, а костями. «Ари-на», — и между слогами — вода.

Она открыла рот, приготовив ответ — свои старые слова: «кто ты?», «зачем?», — но язык не стал говорить старым. Он сказал другое, как сам выбрал:

— Я здесь.

Ее голос не был громким и не был смелым. Он был — правильным. Из камыша что-то отступило — не с шорохом, без звука. Вода под лодкой понесла ее медленнее, плавно, и каждый сантиметр казался вымоленным.

— Ари-на, — повторил тот же шепот ближе, — как ласка на руке. — Ты ушла далеко.