Книга Зов Водяного, страница 37 – Ольга ХЕ

Туман опустился ниже, и на миг, всего на один оборот, они будто остались одни. Зал, гости, свет — всё потонуло в молочной гуще. Было слышно только: её дыхание, его низкая, почти неслышная нота, сердечный удар — редкий, глухой — где-то под их ступнями. Он склонился ближе. Не коснулся. Его губы прошли в пол-ладони от её виска, и от этого почти-не-прикосновения у неё внутри сорвалась тончайшая струна.

— Ты умеешь бояться красиво, — прошептал.

— И отвечать — тоже, — ответила она, сбивая дрожь насмешкой. — Я не ломка.

— Не ломка, — согласился он. — Зато гибкая. И это — опасней. Для меня.

Он повёл её в последний круг. Движение стало струистым, почти невесомым: он направлял, она — вертела ось. На миг они совпали целиком — шаг, излом, оборот, дыхание. Это совпадение опьяняло, как крепкое питьё в раковине: быстро, обжигающе, представительно до стука в висках. Вот он — первый, настоящий прикас — не кожи к коже, не рукам к талии, а тем, что глубже: ритм к ритму.

— Стоп, — сказала вдруг Арина, не потому что страшно, а потому что таково было её слово, её закон.

Он остановился мгновенно. Туман расступился; зал, гости, огни вернулись на место, как вещи, переставленные на полку.

Меж их тел осталось мало воды. Он посмотрел ей в глаза — без дна, без хитрости. И впервые — не властно, а человечески — коротко кивнул:

— Воля твоя — закон.

Она медленно отступила на пол-шага. Напряжение, натянувшееся, как тетива, не исчезло; оно осталось житься между ними, как струя подо льдом. Теперь оно было уже не только страхом. Оно было желанием — тёмным, упорным, как корень, что прёт из камня.

— Довольно танца, — сказала Арина, и голос её был ровен. — Пир — пиром, а я — не игрушка.

— Не игрушка, — повторил он. — Добыча — да. — И улыбнулся — медленно, в упор, как улыбается зверь, который проголодался не до крови, а до игры. — Но добыча у меня — с правилами. Это занятно.

Русалки загудели — то ли от зависти, то ли от восхищения — непонятно. Кикиморы щёлкнули сухими пальцами: «Ай, горда!» Жабы ударили мерно: «кон-ца… пир-а…» Раки-писцы записали на мокрой доске один новый знак: «Танец. Слово «стоп» — действенно». Сом-камергер повёл усами круг: «видено».

Туман на сводах стал рушиться вниз белыми тряпками и… таять. Капли, скатившись по сетям, собирались в маленькие жемчужины и оставались висеть в узлах — память о пляске. Медузы прибавили света. Вода стала светлей, прохладней.

— Отдыхай, Арина, — сказал Водяной, уже не близко, с уступа. — Сегодня ты плясала по-своему. И это — правильно. Завтра — будем играть иначе.

— Завтра — не нынче, — отозвалась она, пробираясь к своей завесе. — До завтра надо дожить.

Он провёл взглядом — долгим, лежащим на коже, как тень от ветки. И в этом взгляде было всё: обещание, предостережение, желание, терпение. Его ладонь едва заметно шевельнулась — не зов, нет — признание её хода. Медленная, довольная улыбка — хищная, уверенная — легла на его губы, и подтёк по залу шёпот: «видали… слышали…».

Проходя мимо шеренги утопленниц, Арина поймала взгляд Лады. Та наклонилась, прошептала, едва шевельнув губами:

— Добро пляснула, девица. Не дала сожрать себя. Держи узду на его волнах. И помни: туман — не вечен. Рассеется — и всё станет видней.

— Видней — страшней, — подмигнула Арина хмуро.