Книга Зов Водяного, страница 38 – Ольга ХЕ

— Зато честней, — Лада едва улыбнулась.

В светлице Арина остановилась у «окна». По ту сторону шёл неспешный полёт крупных рыб; одна из них, древняя осетрина, на миг задержалась — её тяжёлый бок блеснул, как серебро, и она ушла, оставив длинную, тихую воду. Арина приложила ладонь к упругой плёнке. Кожа под ладонью ещё помнила ледяной след его пальцев с прошлой встречи. Тело звенело, как струна, которую чуть тронули и оставили — слушать собственное дрожание.

— Не игрушка, — сказала она почти беззвучно. — Но и не камень. Живая.

Вода за «окном» лёгким кругом согласилась. Где-то, очень низко, в глубине, откликнулся глухой, редкий звук — как удар сердца омута: раз — и тишина. Это его терпение. Это её правило. Это их танец — начатый. И впереди — туманы, которые будут плясать, пока кто-то из них не скажет последнее «стоп» — или первое «иди».

Время в подводном царстве не ходит шагом, а тянется нитями. Арина научилась слышать, как эти нити звенят: медузы раздували свои купола — значит, «утро»; тускнели — значит, «ночь». Щучья стража сменяла уступы; раки-писцы строчили на мокрой доске новые знаки; угри-посыльные мелькали в швах, как черные ленточки — вести несут. Так минуло столько кругов света, что девушка перестала считать — будто в изголовье ее ложа кто-то перерезал веревочку, к которой были подвешены дни.

Неспокой лежал у Арины в груди — будто мелкий песок: не даст лечь, не даст вздохнуть полной грудью. Пир, танец — всё то было сетью. Она решила: хватит ей плясать по чужому. Надо самой найти тропу. И пошла — не ногами, умом — искать старые голоса. Тех, в ком вода уже остыла. С теми, кто помнит до него и дальше.

Дорогу показала Лада — утопленница с русой прядью. Не прямо, словом ровным, а намёком — как у нас на земле старые бабы крошки на пороге оставят, а что за ними — догадайся.

— Есть у нас ниша тихая, — молвила Лада, подбирая со стола мокрую нить. — Голосницы там. Перловицы-матки. В них — песни, да шепоты. Коли девка хитра и сердцем стойка — услышит и то, что поустанет слушать иной.

— Где искать? — просто спросила Арина.

— За третьей аркой от казначейной. Там, где свет медуз теплее. И смотри не шуми, а то кикиморы рассердятся — вахту несут. — Лада ухмыльнулась краешком губ. — Да возьми с собой три вещи: соль, сухой рушник — твой, бережной, солнечный, и красную нитку. Того у нас боятся не как огня, а как памяти.

— Спасибо, — коротко кивнула Арина. — Отдам долг песней.

— Отдашь — и так, — вздохнула Лада. — У тебя голос — не на долг ссужен. Он у тебя как скотинка — сам по себе живет.

Ниша тихая оказалась залом — узким, длинным, в котором вода была будто глуше, толще, чем где бы то ни было. По обеим стенам стояли раковины-матки — каждая с ладонь, каждая с перламутровым ртом. Они были приоткрыты, и из них, казалось, исходил слабый свет — не глазами, так кожей ощущаешь. Между раковин висели нити водорослей, на концах — малые жемчужины, похожие на слезы.

У входа лежали три кикиморы — сухие, как корни; швеи и сторожи разом. Они подняли головки — глаза-бусины блеснули с прищуром.

— Ты куда, девка? — пискнула одна, та, что носом влево.

— Послушать, — ответила Арина. — Не возьму, не уроню, не трону. Слово держу.

— Слово — держи, — повторила вторая. — Тут шепоты старые; к ним не суйся с грязным дыхом. Есть ли у тебя рушник сухой?