Книга Зов Водяного, страница 71 – Ольга ХЕ

Он замолчал, глядя в потолок. Голос у него был хриплый, усталый.

— Ты спрашивала, почему я закрываю двери, — продолжил он. — Потому что боюсь отпустить то, что держит. Ревную не к людям, а к тем местам в твоей голове, где меня нет. Это глупо. Но иначе не умею. Учусь.

Она промокнула боковую рану, обработала травами, перевязала. На секунду задержала ладонь — и вздрогнула. Под пальцами кожа сдвинулась, как если бы она сама хотела сомкнуться. Тонкая, едва заметная дрожь пошла от её руки к ране, тепло просочилось под кожу.

— Ещё так положи, — тихо попросил он, заметив её реакцию.

— Что ты чувствуешь?

— Сначала холод, как от родника. Потом тепло. И не больно.

Она прижала ладонь плотнее. Серебряная нить на запястье будто ожила, откликнулась. Под пальцами порез стал уже, края перестали сереть от серебра. Она аккуратно провела большим пальцем вдоль шрама — кожа там отозвалась лёгким биением, словно под ней проснулся маленький ручей.

— Кажется, это работает, — сказала она, не веря собственным словам.

— Ты и Камень связаны, — прошептал он, глядя на её руку. — Твоя кожа — как новый ключ. Ты зовёшь — и вода идёт за твоими пальцами.

— Значит, ты — повезло, — попыталась пошутить она, но голос сорвался.

— Повезло, — серьёзно подтвердил он. — Очень.

Они замолчали. Тишина была не пустой. В ней было их общее дыхание, лёгкий шелест воды, редкие капли издалека. Она вспомнила берег: крик ворон, скрип калитки, смех на посиделках, лицо Прохора — тяжёлое, как валун. И тёмную реку в ту ночь, когда она ушла.

— Я боюсь, — сказала она. — Не так, как в бою. Боюсь привыкнуть к тебе. Привязаться. А ты — как сама вода. Тебя не удержишь. И ещё боюсь — себя. Того, что во мне сейчас растёт. Это… — она помолчала, подбирая слово, — похоже на начало. На тепло в груди, которое не от горячего камня. Я не буду говорить громких слов. Просто — мне здесь хорошо, когда ты рядом. И страшно, когда тебя режут.

Он на секунду закрыл глаза, будто от сильного света.

— Спасибо, — сказал. — Это больше, чем «громкие слова».

Она снова коснулась его плеча. Тот же эффект: сначала прохлада, потом тепло, и кожа под пальцами словно поднимается, вытягивается навстречу её руке, как трава к солнцу. Порывы боли утихали. Он вздрагивал — не от страха, а от неожиданного облегчения, изредка тихо стонал — звук низкий, хриплый, как первый раскат грома вдалеке.

— Нравится? — спросила она, и голос её был ниже обычного.

— Да, — честно ответил он. — И стыдно за это «да», — добавил после паузы, — потому что тебе больно видеть мою кровь.

— Мне приятно чувствовать, как тебе становится легче, — возразила она. — Вот и вся математика.

Она положила ладони выше — на линию ключицы, где тянулась мелкая ссадина. Провела пальцами так, как гладят ребёнка, когда тот не может уснуть. Ссадина затянулась под её руками быстрее, чем она успела убрать повязку. Она склонилась и коснулась места губами — коротко, едва. Он втянул воздух.

— Не останавливайся, — попросил он тихо.

Её собственное дыхание сбилось. Внутри возникло тёплое спокойствие и вместе с ним — желание двигаться дальше. Не «брать» — давать. Прямо сейчас это было одинаково.

Она переместилась ниже, к плечу. Осторожно провела языком по краю раны — там, где ещё щипало. Поцелуй был не сладким, а лекарственным: терпкий вкус крови и металла, а сверху — тёплая вода. Рана сузилась. Он выдохнул, опираясь ладонью в ложе, и звук его выдоха отозвался у неё в животе. Она повторила — длиннее, смелее. Кожа под её ртом стала горячей, как камень на солнце. Он тихо застонал — не от боли, от смеси облегчения и чего-то, что обычно не произносят вслух.