Книга Ловелас, страница 51 – Илья Взоров

Долго в таком темпе местные негры не выдержали, служба после короткой проповеди высокого, лысого пастора с мясистым носом и губами, закончилась. Народ начала расходится. К священнику тут же метнулся Синклер, отвел его в сторону, начал что-то расспрашивать, чиркая в записной книжке. По лицу репортера было видно, что он роет золотую жилу.

Берни в это время тоже развил бурную подпольную деятельность. Его наплечная сумка «с секретом» висела на животе. Он периодически заходился в натужном кашле, и я понимал, что в этот момент затвор его скрытой камеры делает очередной кадр. Толстяк умудрялся при этом сохранять самое невинное и даже слегка напуганное выражение лица, что в его исполнении выглядело почти комично.

Мне делать было решительно нечего. Я не был ни пишущим журналистом, ни фотографом-шпионом. Поэтому я просто начал бродить вдоль стен, разглядывая убранство. Церковь была бедной, но украшенной с какой-то трогательной страстью. Вместо дорогих витражей в окнах были вставлены куски крашеного стекла, создавая причудливую мозаику. Стены украшали самодельные стяги из бархата и атласа с вышитыми золотой нитью цитатами из Писания. Но больше всего меня поразило распятие за спиной пастора. Иисус на нем не был изможденным евреем. Это был мощный чернокожий мужчина с широкими плечами и волевым лицом, вырезанный из темного, почти черного дерева. Рядом висели сплетенные из сухих трав венки и странные связки цветных перьев.

Черные прихожане проходили мимо нас, бросая на белых пришельцев удивленные взгляды. В воздухе повисло негласное: «Что вы здесь, черт возьми, забыли?».

Мелвин в это время о чем-то доверительно ворковал с огромной негритянкой, настоящей матроной в платье цвета спелой сливы. Она возвышалась над ним, как скала. Я невольно засмотрелся на её формы — груди этой женщины были поистине монументальными, каждая по отдельности больше моей головы. Мелвин, не переставая улыбаться, ловко передал ей пачку купюр. Женщина спрятала деньги в необъятном декольте и благосклонно кивнула.

Я развернулся, чтобы вернуться к Синклеру и пастору, и едва не сбил с ног девушку, которая выходила из бокового ряда.

Замер как вкопанный. Бывают такие моменты, когда профессиональный взгляд ценителя красоты срабатывает быстрее, чем рассудок. Передо мной стояла законченная фотомодель. Высокая, стройная, с длинными, бесконечными ногами. Кожа цвета темного шоколада с матовым отливом, ни капли той карикатурности, которую привыкли рисовать в газетах. Никаких «губ варениками» — четко очерченные, чувственные. Прямой нос, высокие скулы и глаза — огромные, миндалевидные, смотрящие на меня с вызовом и легким испугом.

Её прическа была для 1952 года верхом авангарда: волосы не были выпрямлены, как у большинства местных дам, а уложены в сложную корону из тонких тугих косичек, переплетенных серебряной нитью. Под простеньким хлопковым платьем угадывалась тяжелая, высокая грудь и узкая талия. Живая Наоми Кэмпбелл, только на сорок лет раньше и с какой-то внутренней чистотой в образе.

— Осторожнее, сэр, — произнесла она низким, чуть хрипловатым голосом. — Вы так смотрите, будто увидели привидение.

Я быстро взял себя в руки и включил всё обаяние, какое мог.

— Привидения обычно бледные и скучные, — я улыбнулся, глядя ей прямо в глаза. — А вы — самое яркое событие в этой церкви после проповеди пастора Далби.