Книга Приручить коллектора, страница 8 – Ася Любич

Он разводит мои колени шире, и стыд становится горячим, как ожог. Чужая ладонь медленно скользит вверх, задерживается, сжимает так крепко, что остаются вмятины.

Я ощущаю каждое его движение — будто он припечатывает своё право на меня к моей плоти.

Я стараюсь не думать, что это действительно может быть возбуждающе. Стараюсь — но тело предаёт, будто ему всё равно, кто прикасается, если это так настойчиво, так грязно, так животно.

Его пальцы находят вход, скользят грубо, мокро, как будто он проверяет не меня, а товар.

Он раздвигает меня шире, вжимается бедром между моих ног — резко, без предупреждения, и я вся напрягаюсь, как тетива.

В голове только одна мысль: не издать ни звука. Не показать ни одного признака слабости, даже если внутри меня пульсирует не только страх, но и та самая подлая, обжигающая волна, от которой невозможно сбежать.

Он сминает меня, продвигается глубже, не церемонясь. Я слышу его дыхание — хриплое, тяжёлое, он выдыхает мне в ухо, и жар от этого дыхания проникает под кожу.

Губы его — грубые, жадные, оставляют влажные следы на шее, на плечах, где-то у самого основания позвоночника.

Я вжимаюсь лицом в траву, чтобы не издать ни стона, ни вздоха, ни жалобного писка, хотя внутри всё выворачивается наизнанку.

Он двигается — рвано, требовательно, его рука давит на затылок, вжимает меня глубже в землю, словно подчёркивая моё положение — здесь, на коленях, на его территории.

Я чувствую, как мои бёдра дрожат, как внутри всё влажно, горячо, противно и вместе с тем сладко — та мерзкая двойственность, о которой стыдно даже думать. И никогда никому не расскажешь.

Но я терплю.

Я держу себя в руках, зубы стиснуты до боли. Я не издам ни звука. Ни для него, ни для себя.

Это просто секс.

Это просто тело.

Это просто утро, которое я вытравлю из памяти, когда всё закончится.

Он медленно продвигается, тяжело дышит, и я ощущаю его ладонь на своей талии — сжимает до боли, не даёт возможности вырваться или повернуться.

Всё происходит медленно, слишком осознанно, будто он специально растягивает этот миг — заставляя меня пережить каждую секунду, запомнить навсегда, как уходит то, что когда-то было только моим.

Он матерится сквозь сжатые зубы, выдыхая мне в шею —

— Твою ж мать… Могла бы и предупредить…

В голосе раздражение, обида, удивление.

Я замираю, не открывая глаз.

— Это бы ничего не изменило.

Он задерживается.

Дышит шумно, почти рычит.

В саду становится так тихо, что я слышу, как бьётся сердце где-то под ключицами. Эта пауза пугает — вдруг он передумает, вдруг проявит жалость, вдруг во мне ещё что-то есть, кроме этого тела, этой жертвы.

Я на миг почти верю, что передо мной человек, а не чудовище. Но он лишь сильнее сжимает меня, наклоняется ближе, обжигает ухо тяжёлым хрипом.

— Ты права, это нихрена не меняет, — сипит он, и в следующую секунду всё рушится — как стекло, как все мои детские мечты о чистоте, о том, что это случится когда-нибудь иначе, с кем-то другим, с любовью.

Он врывается в меня резко, грубо, без пощады, разбивая всё, во что я верила — одну ночь, одну фантазию о подарке, который я хотела бы когда-то вручить тому самому, единственному.

Боль вспыхивает, жжёт, сжигает изнутри. Я кусаю губы, вцепляюсь в траву, терплю — терплю, потому что выбора больше нет. Теперь всё разделено на “до” и “после”.