Книга Одержимость Тиграна. Невеста брата, страница 43 – Ася Любич

Она захлёбывается.

Исчезает.

Одна.

Я закрываю глаза всего на миг, просто чтобы вдохнуть, — и сразу вижу её лицо.

Бледное, под водой. Волосы разлетаются, как водоросли.

И этот взгляд — не испуганный, не просящий.

Пустой.

Но страшнее всего — даже не это.

Страшнее представить, что она не звала меня.

Что не хотела, чтобы я её нашёл.

Что не верила, что я иду.

Я вернулся в её комнату в общаге, потому что только здесь чувствуется ее присутствие, только здесь никто меня не тронет в моем отчаянье. Завтра я вернусь к прежней жизни, вернусь туда, где ни видят моих слабостей, а сейчас... Сейчас мне хочется сдохнуть.

Я сажусь на край кровати и долго смотрю вперёд, в полутень, которую отбрасывает уличный фонарь.

На ковре расплывается свет.

Ладони лежат на коленях — беспомощные, бессильные.

Всё вокруг слишком тихо.

Слишком живо.

Именно так бывает, когда кто-то уходит навсегда.

Я опускаюсь ниже. Прижимаюсь лицом к матрасу, будто могу вытянуть из него её тепло, её дыхание.

Сжимаю ткань до боли в пальцах, до судорог в кистях.

Всё тело дрожит.

Мне кажется, я умираю.

Только медленно.

Только без права исчезнуть сразу.

И вдруг — звон стекла.

Шорох. Скрип. Что-то живое, не из этого оцепенения.

Я резко поднимаюсь. Сердце колотится так, будто выстрелили внутри.

Кровь стучит в ушах.

Я не слышу — я чувствую.

Каждая клетка дёргается навстречу звуку.

Она?

Я не позволяю себе поверить. Не могу.

Но уже иду к окну — дыхание вырывается сквозь зубы, пальцы напряжены, готовы схватить.

Я хватаю её, не раздумывая.

Руки сами сомкнутся на запястьях — так, как действует не воля, а инстинкт. Древний, неистребимый.

Удержать. Остановить.

Её кожа — тёплая.

Под пальцами — пульс. Настоящий.

Она дёргается, тихо, испуганно охает — и этот живой звук ударяет в грудь так сильно, что перехватывает дыхание.

Она — живая.

Не в памяти. Не в мечте. Здесь.

— Ты… ты жива?.. — срывается с губ. Голос — сорванный, будто выжжен изнутри.

Все слова, что застревали в горле, вырываются сразу.

Как кровь из прорванной артерии.

Она выпрямляется. Подбородок вздёрнут упрямо, взгляд — острый, как лезвие. Даже сейчас, после всего, она смотрит на меня так, будто готова драться.

— А ты что, думал — утонула? — бросает. Губы дрожат, но в голосе звенит сталь. — Специально маячок на меня повесил?

И в этот миг всё, что держит меня изнутри, рассыпается.

Как карточный дом.

Как лёд под ногами.

Как последняя защита, мешавшая рухнуть окончательно.

Она не понимает. Не осознаёт, чего стоило мне это молчание. Эта неизвестность. Эти часы, в которых я уже похоронил её в себе — сжёг, закопал, прокрутил до конца.

Я стоял у реки и видел в воде не отражение — её лицо. Бледное. Неживое. Волосы, плывущие, как водоросли. Ресницы, слипшиеся от ила. Безмолвные, искажённые губы.

— Сука, — срывается с губ. Не как ругательство — как крик. Как удар в стену. Как беспомощность, превращённая в ярость.

— Ты понимаешь, что я тебя уже похоронил, блядь?!

Я резко разворачиваю её, хватаю за плечи, толкаю на кровать. Не от злости.

От ужаса.

От страха, который грызёт меня изнутри, сжирает, не даёт ни вдохнуть, ни выжить.

Она не успевает сгруппироваться, падает неловко, ударяется плечом. Я вижу, как она морщится, как кожа мгновенно наливается пятном.

И всё равно — мне всё равно.