Книга Холодный клинок, страница 70 – Валерий Шарапов

— Зампреда исполкома Моссовета, — ответил Семыкин с горечью. — Высокопоставленного чиновника. Этот чинуша попал в аварию, а Егоров оказался в нужное время в нужном месте, только и всего! Не спорю, операция требовалась серьезнейшая, и Егоров сумел провести ее успешно. Чиновник, который мысленно распрощался со своим глазом, был на седьмом небе от счастья, когда Егоров сообщил ему, что тот будет видеть. И вот, чтобы выразить свою благодарность, чинуша намекнул администрации больницы, что неплохо было бы поощрить такого перспективного молодого врача.

Акимов старательно записывал слова Семыкина в блокнот, также не подавая вида, что знает эту историю.

— Администрация, не долго думая, решила, что лучший способ поощрить Егорова — это дать ему должность заведующего отделением офтальмологии, — продолжал Семыкин. — Мою должность. После тридцати пяти лет работы, после всего, что я сделал для этой больницы, меня выставили с позором, как изношенное оборудование, которое больше не нужно.

— И как вы отреагировали? Вы пытались поговорить с Егоровым или с членами администрации? — спросил Барышников.

— Я сделал все, что мог, — вспыхнул Семыкин. — Сначала я пошел к главврачу. Я сказал, что это несправедливо, что это проявление кумовства и коррупции. Что высокопоставленный чиновник использует государственную больницу как инструмент для выражения личной благодарности. Главврач посоветовал мне держать крамольные мысли о чиновниках Москвы при себе. Тогда я пошел выше. Я пошел к парторгу, не зря же я двадцать пять лет состоял в партии. Я и ему все рассказал, но и он не пожелал меня понять и помочь устранить несправедливость. Знаете, что он мне ответил? «Администрация уже приняла решение. Смирись, если не хочешь остаться без пенсии». Вот что он сказал. Каково было бы вам получить такой ответ? Можете не отвечать, я его знаю. Грозить потерей средств к существованию — это верх цинизма. Если бы не семья, я бы еще поборолся. Я бы до самого Брежнева дошел, но вывел эту шваль на чистую воду. Но от меня зависело благополучие семьи, и я был вынужден уйти.

Семыкин сделал паузу, он тяжело дышал, каждое последующее слово давалось ему со все бо́льшим трудом.

— Но перед уходом я свалял дурака. Вспоминать о том, как глупо я поступил, как низко пал, не слишком приятно, но необходимо. Вы все равно станете проверять мои слова, и кто-то из бывших коллег обязательно расскажет вам красочную историю о том, как я, брызгая слюной, грозился расправиться с Егоровым, — сдавленным голосом поведал Семыкин. — Да, я грозил ему всеми карами, которые только мог придумать, но на самом деле ничего такого я не планировал. Во мне говорили оскорбленное достоинство и уязвленная гордость.

— И вы не пытались воплотить свои угрозы в жизнь, так я понимаю? — вставил слово Акимов. — Вы просто ушли и забыли про Егорова? Допустим, я вам верю, но при чем тут тетрадь с записями о нем?

— Я как раз собираюсь переходить к этому вопросу, — Семыкин чуть замялся, подбирая слова. — Да, я ушел, но про Егорова не забыл. Я жил в двух шагах от больницы. Усидеть дома я не мог, обида съедала меня заживо. И тогда я начал ходить в больницу. Сначала я приходил туда якобы навестить старых коллег или на консультацию. На самом деле я хотел видеть, как работает Егоров. Я хотел найти что-нибудь, что могло бы доказать администрации, что они ошиблись, выбрали не того. Хотел стать свидетелем того, как мой недруг ошибется, подведет больницу, и тогда, может быть, я бы смог вернуться. А потом я втянулся. Когда следишь за человеком изо дня в день, это входит в привычку. Больницы мне было уже мало, и я начал ездить к его дому, а потом стал следовать за ним всюду. Я не говорил об этом никому. Ни разу за все время я не попался, но теперь пришло время признаться. Вот я и признаюсь.