Книга Всё имеет свою цену, страница 139 – Лотте Хаммер, Сёрен Хаммер

— Да, со мной всегда так бывает. Или еще когда я нервничаю. Я ничего не могу с этим поделать.

— Значит, сейчас ты солгал.

— Да, мне очень жаль. Прости.

— Значит, у тебя все же была такая маска демона?

— Да, когда я был еще ребенком. Я сам ее сделал – на это ушло много времени.

— Где эта маска сейчас?

— Я бы не хотел тебе это рассказывать, это – секрет.

— Ладно, с этим немного обождем. Может, и сами найдем ее где-нибудь, когда будем обыскивать твою квартиру. Я в этом почти убежден.

Конрад Симонсен перегнулся через стол и передвинул фотографии так, что снимок Рикке Барбары Видт оказался слева от допрашиваемого, а снимок демона – соответственно, справа. После этого он положил прямо по центру фотографию Агнеты Бан. Андреаса Фалькенборга с новой силой начала бить дрожь.

— Кто это?

— Ее звали Агнета. Когда я был маленьким, она служила у нас горничной. Она была плохая.

— Однажды ночью ты пытался испугать ее своей маской, так?

— Да, это было в воскресенье. Если можно, я бы не хотел говорить об этом.

— Ты прокрался под ее окно в этой маске демона и, чтобы она еще больше напугалась, осветил себя карманным фонариком. Что было потом?

— Можно, я не буду рассказывать?

— Нет, нельзя.

— Я не убивал Агнету.

— Я знаю. Потому что она стала слишком старой?

— Когда я вырос, она уже была не похожа на себя.

— В ту ночь летом 1965 года, когда ты заглянул к ней в окно, она ведь не испугалась? Все пошло совсем не так, как ты рассчитывал, да?

— Когда она увидела меня, она закричала.

— Рассказывай дальше!

— Она сидела верхом на отце, она не должна была так делать, а мне нельзя было это видеть, мне такое строго запрещалось. Я не хочу говорить об этом.

— А потом твой отец привел мать и начал бить ее за то, что ты так вел себя.

— Мама кричала, все это было так страшно, что с тех пор часто снится мне по ночам.

— А ты по-прежнему стоял там в своей маске, прижавшись лицом к оконному стеклу.

— Я не знал, что мне делать. Пожалуйста, не нужно больше ничего говорить. Я весь дрожу и обливаюсь потом. Я не виноват: ничего не могу с собой поделать, потею – и все тут.

— А Агнета Бан, что она в это время делала?

— Это было так отвратительно! Никогда этого не забуду – эта картина всегда стоит у меня перед глазами. Она сделала вид, что целует меня. Казалось, ее все это забавляет. Следы помады еще несколько дней оставались на стекле. Она не должна была так поступать – я же был совсем еще ребенок, ведь верно?

— Нет, не должна была.

— Я надеялся, что она уже мертва, но ведь ты разговаривал с ней, да?

— Да, я говорил с ней.

— А ее могут посадить в тюрьму за то, что она сделала?

— Нет, не могут.

— А меня? Меня могут посадить в тюрьму за то, что случилось в Хундестеде? Ведь прошло уже столько лет.

— Нет.

— И за то, что я делал там на пляже?

Конрад Симонсен лицемерно покачал головой.

— Нет, не могут. Однако мы уже начали повторяться – так дело не пойдет. Скажи, а когда они там, в пакетах, они что, плачут, кричат от ужаса или же используют последние крохи воздуха, чтобы молить о пощаде? Как звучит голос умирающей женщины, когда рот ее залеплен пластиком? Глухо? Звонко? Искаженно? Сам я не знаю, поскольку никогда этого не слышал. Но ты-то ведь слышал. Вот и мне хотелось бы узнать – я прямо сгораю от любопытства.