Онлайн книга «Резервная столица»
|
— Куда, куда ты меня послал? — уточнил Гонтарь, словно и впрямь понимал эстонский. Один из морпехов лучше разбирался в местном наречии, растолковал: — Не посылал он, проклятую свинскую богоматерь помянул, и всё. Они, кураты да чухонцы, даже обложить по-своему толком не умеют. Нашими словами ругаются, если приспичит. Старик немедленно слова бойца подтвердил. Новая тирада прозвучала на русском матерном с сильным акцентом, и смысл имела такой: незваные гости появились на свет от блуда своих вечно пьяных отцов со свиноматками и скоро подохнут смертью позорной и мучительной. А больше он им, русским свиньям, ничего не скажет. И не сказал, больше ни на единый вопрос не ответил ни на русском языке, ни на эстонском. Лишь злобно зыркал единственным глазом. — Кончайте его, — негромко сказал Гонтарь, видя, что разговор не сложился. — Мы что, его так вот прямо расстреляем, без приговора, без ничего? — растерянно спросил один из морпехов. Гонтарь вскипел: — Нет, б…, мы его в шарабан усадим, сами впряжемся и в милицию сдавать повезем! Отойдите шагов на двадцать, чтоб рикошет не словить, и залпом, по моей команде. Однако изготовился к стрельбе лишь тот боец, что разумел по-эстонски. Остальные мялись, и один озвучил общие сомнения: — Тут как бы самим в трибунал не угодить. Не положено военнопленных так вот запросто к стенке… конвенция какая-то есть. — Какой он нахер военнопленный… он… в общем… Яш, объясни им, у тебя лучше получится. Яков немного помолчал, стараясь сформулировать мысли при помощи казенных оборотов речи, чтобы аргументы звучали поубедительнее. Получилось так: — Военнопленный — это солдат или офицер воюющего с нами государства, причем захваченный в мундире своей армии. А это не военнопленный, действие конвенции на него не распространяется. Это даже не бандит, поскольку напал он не на мирных граждан. Он вооруженный мятежник, с оружием в руках выступивший против государства, покушавшийся на его представителей и ранивший одного из них. Любой мятежник фактом участия в мятеже ставит себя вне закона, и застрелить его долг и право каждого законопослушного гражданина. — Всем всё ясно? Становитесь в шеренгу! — перешел Гонтарь от теории к практике. — Все стрелять будем, и я тоже! Четырнадцать человек выстроились напротив одного. Лязгнули четырнадцать затворов. Старик сидел как сидел, медленно переводил взгляд с одного бойца на другого, словно хотел запомнить каждого, — а потом вернуться с того света и отомстить. — Целься! Яков решил не чистоплюйничать и не стал целиться не в старика, а в фундамент рядом с ним. Но подумал, что древние почерневшие патроны, заряженные сейчас в их винтовки, часто осекаются, — и если судьбе не угодно, чтобы он, Яков, стал сегодня палачом, его патрон не выстрелит. — Пли! Грохнул залп. Приклад толкнул Якова в плечо, патрон сработал. Старик дернулся, словно пытаясь вскочить на ноги, но не вскочил, оплыл на бок, оставив на камнях фундамента несколько красных пятен. * * * Солнце клонилось к закату, и по уму надо было запастись продуктами, патронами — и уходить. Отшагать, пока светло, как можно дальше от хутора. Люди, что здесь жили, советскую власть явно не жаловали. И слова Гонтаря о внуках старика, сказанные вроде как в шутку, могли обернуться правдой: придут проверить, как тут дедуля. С обрезами. А то и немцев с собой приведут. Тем более что старик мог сидеть тут в засаде не в полном одиночестве — увидел подходивших бойцов и отправил напарника за подмогой. |