Книга Избушка на краю омута, страница 47 – Полина Луговцова

— Почти приехали, — тихо пробормотала она, чувствуя, как только что рассеявшийся ужас ночного кошмара возвращается с новой силой, и от этого цепенеет каждая частица ее тела, как тогда, в далеком несчастливом детстве.

Давно уже ей не снился этот сон. В первое время после отъезда из Камышовки он постоянно мучил ее, заставляя переживать события той ночи, и всегда обрывался на одном и том же месте. Потому что Лада совершенно не помнила, что было дальше. Сколько ни пыталась, никак не могла вспомнить, что увидела, оглянувшись. Не знала, как очутилась в соседнем селе, в доме незнакомой женщины, которая назвалась Алевтиной. Та рассказала, что увидела ее на рассвете, бредущую по сельской улице, грязную, плачущую, в изодранной одежде. Когда Алевтина спросила Ладу, что с ней случилось, девочка упала в обморок, и женщина принесла ее в свой дом. Оказалось, Лада пролежала без сознания трое суток и, очнувшись, не могла вспомнить ни своего имени, ни откуда пришла. Пришлось обращаться к участковому. Тот первым делом отправился в Камышовку и опросил жителей, которые по описанию узнали Ладу и показали дом, где она жила. Дом был пуст. Мать Лады не нашли. Не было и сестры Маши. Участковый обошел всю деревню, но никто не видел пропавших.

Позже по базе данных милиция разыскала единственную родственницу Лады, родную тетю, проживающую в городе, и сообщила ей о найденной племяннице. Тетя приехала за Ладой, долго плакала, обнимая ее, и все бормотала: «Как же так? Почему раньше никто не сообщил? Ведь ничего не знала, ничего!» Она увезла Ладу с собой, в светлую сытую спокойную жизнь. Ужасы Камышовки остались позади, с каждым днем отступая все дальше в прошлое, но возвращались в ее снах каждую ночь. Лада вновь и вновь видела мать, идущую с выставленными перед собой вилами босиком по пыльной дороге, и омут, притаившийся в гуще ивовых зарослей, и зияющую черноту дверного проема в деревянной избушке, и старика, камнем падающего в воду. Она никогда никому об этом не рассказывала, ведь не была уверена, что все это произошло на самом деле. Может, это было только в ее снах? А то, что случилось на самом деле, спрятано в глубинах ее сознания, надежно запертое замком, название которому «амнезия»?

Прохор не находил себе места. Чего-то не хватало. Беспокойство терзало его, нарастая с каждым часом. Привычное сытое ничегонеделание больше не приносило удовольствия. Появилось какое-то тревожное чувство, причину которого он никак не мог понять. Вокруг него все было по-прежнему, как и последние пятнадцать лет, разве что любимый диван с годами продавился и был уже не таким мягким. Старый телевизор, как всегда, убаюкивающе бубнил на тумбочке в углу. Со стены ему вторили часы-ходики, громко щелкая стрелками каждую секунду. В воздухе металась пара — тройка жирных жужжащих мух. Ничто не нарушало привычного усыпляющего умиротворения. Однако сладкая дремота никак не шла к нему. Странно. Ведь он только что доел остатки борща, а еще умял несколько толстых кусков копченого сала и целую буханку хлеба. Обычно после сытной еды его всегда клонило в сон, но не теперь. Беспричинное беспокойство не давало погрузиться в нирвану полной расслабленности и безмятежности. Он чувствовал себя так, как если бы у него ныл зуб или гудела голова: ничего серьезного, но неприятно. Только у него ничего не болело. Ему ничего не мешало. Наоборот, чего-то не хватало, — чего-то привычного, именно того, что и приносило ему ощущение покоя и комфорта. И, наконец, Прохор понял, что это. Не было звуков, обычно производимых его женой: звона посуды, бряцания рукомойника, недовольного бормотания, тяжелых шагов, под которыми надрывно скрипели половицы. И еще не было запахов — готовящейся еды и приторно-сладких духов супруги. Их не просто не было — их давно не было! Очень давно! Осознав это, Прохор, кряхтя, встал с дивана и поплелся через темный коридор в спальню жены, куда не заглядывал много лет. Маленькая комната была пуста. Кровать небрежно заправлена, покрывало сморщено в складках. На комоде вдоль большого зеркала с облупленными краями в беспорядке валялись косметические принадлежности жены. Смятая газета среди них привлекла внимание. Прохор взял бумажный комок, расправил. Увидел на полях какие-то заметки, сделанные карандашом. Буквы большие, но видно, что Раиса писала. Прочел «ЯЗНАЮГДЕКЛАДКУЧУМА». Не понял ничего, решил — ерунда какая-то, и, скомкав газетный лист, машинально сунул его в карман. Обвел взглядом комнату, удивленно пожал плечами и вышел. На душе становилось все тягостнее. Он слонялся из угла в угол, из захламленной кухни в свою комнату к продавленному дивану и обратно, не зная, что делать дальше. За окном сгущались сумерки. Вялая мысль, как сонная рыба, выплыла из глубин разума: «Надо идти искать жену». Прохор напряг память, пытаясь вспомнить, где жила ее сестра Алевтина. Жена часто о ней говорила, и хотя он не очень-то ее слушал, но имя сестры запомнил. Можно выйти, поспрашивать. В селе все друг друга знают, подскажут, где дом сестры найти.