Книга Контракт на спасение, страница 17 – Тая Глиб

— Илья, что значит — «жена»?

— Мы женаты. Уже четыре года...

— Это какой-то бред. Я ничего не подписывала. Я не выходила за тебя замуж!

— Брак заключили с согласия твоих родителей четыре года назад. Я должен был забрать тебя из родительского дома, когда тебе исполнится восемнадцать. Но когда тебе исполнилось семнадцать, мне сказали, что ты погибла вместе со своей матерью, и я стал вдовцом... Выяснять подробности не видел смысла, так как был погружён в другие дела и отношения.

Каримов ухмыльнулся:

— Не думал, что ты вот так появишься в моей жизни...

— Я не хочу.

— Чего не хочешь?

— Не хочу быть твоей женой.

— Поздно. Ты уже ею являешься.

— Значит, мы разведёмся.

— Нет.

— Зачем тебе это? Зачем тебе я против моей воли?

— Это не обсуждается. Нет — значит нет.

Повисла долгая пауза.

Я не могу быть с ним... Как же моя жизнь?

— Лиза, нам нужно поговорить серьёзно. Речь не о браке — к этому вернёмся позже. Но что с тобой происходило в той комнате, откуда я тебя забрал? И в машине... Что с тобой? Я правда беспокоюсь.

— Ничего.

— Как «ничего»? У тебя взгляд был стеклянный. Ты не слышала, не видела меня, всё твердила про запреты отца...

— Не говори о нём! — я срываюсь на крик…

Илья

Лиза чуть не бросается на меня. Её глаза горят ненавистью. Руки взмывают вверх, она закрывает уши.

— Не говори о нём! Не говори! — она кричит.

— Тихо, тихо, девочка...

— Это из-за него всё! Это из-за него... Из-за него нет мамы, из-за него нет сестры, из-за него нет меня... Нет меня! Лиза погибла в семнадцать лет, а то, что осталось — это мозаика, собранная психотерапией и поддерживаемая антидепрессантами... Нет Лизы! Её сожгли, как маму сожгли! Четыре года я как живой труп. Нет Лизы — её, как сестру, продали, да ещё и дважды! Нет Лизы, такого человека нет! Есть вещь, которую можно обменять на другую вещь...

Резко останавливаю машину на обочине. Она тут же отстёгивается и выпрыгивает из салона. Бежит вперёд. Бросаюсь за ней.

— Ну куда ты, сумасшедшая!

Настигаю. Прижимаю к себе. Она отбивается. Бьёт меня в грудь, но только причиняет себе боль.

— Девочка, девочка...

— Пусти! Пусти!

Она кричит сквозь слёзы. Её взгляд обжигает. Она как раненый зверь в агонии: мечется, пытается вырваться...

— Отпусти! Я не хочу так жить! Не получается! Не переживу такое в третий раз. Лучше бы я умерла! Лучше мне умереть! Не хочу жить с его голосом в голове! Не хочу быть вещью, которую продают... Не хочу жить ту жизнь, которую за меня выбирают... Я не хочу!

Просто крепко держу её. Не даю ей вырваться или отстраниться. Инстинктивно глажу её по волосам. Прикасаюсь к щеке — она влажная от слёз.

— Девочка. Я не дам тебя в обиду. Я никому не позволю тебя тронуть. Ты в безопасности... Успокойся. Дыши. Я рядом, я не дам плохому случиться.

Она постепенно поддаётся, всхлипы становятся реже. Тело расслабляется.

Мы стоим на обочине какое-то время... Постепенно она успокаивается в моих руках.

Сумерки. Ни души.

— Поедем?

Она чуть заметно кивает — я ощущаю это своей грудью, к которой прижата её голова. Она больше не издаёт ни звука. Легонько отстраняюсь. Смотрю на неё.

— Идём.

Подъезжаем к дому уже за полночь. Никого нет, кроме охраны, но они всегда остаются на позициях незамеченными — это их работа, поэтому складывается ощущение, что мы здесь одни.