Книга Тихоня для босса. (не) фиктивная беременность, страница 51 – Ксения Маршал

Евсей понимающе хмыкает и отходит. Возвращается к плите, и вскоре на сковороде начинает шкворчать яичница. Как ни странно, запах жареных яиц не вызывает дурноты. Наоборот, от видя ярких, чуть подрагивающих желтков во рту начинает скапливаться слюна. Мечтаю макнуть в эту мякоть кусочек черного хлеба, а потом отправить в рот хрустящий поджаренный бекон и закусить сочной и сладкой помидоркой черри, м-м-м… Сглатываю.

Зарецкий, успевший взяться за вилку, переводит на меня вопросительный взгляд. Наверное, слишком шумно сглотнула. Отвожу глаза, стараясь выглядеть незаинтересованной.

— Будешь? — двигает ближе ко мне тарелку.

— Нет-нет! — машу головой, стараясь сохранить хоть крохи приличия, а внутри едва ли не рыдаю от острого желания накинуться на несчастную, ничем непримечательную яичницу.

То ли Зарецкий экстрасенс, то ли мои актерские способности совсем никуда не годятся, но миллиардер вкладывает вилку в мою ладонь и приказывает нарочито строго:

— Ешь! А не то сам кормить начну, — я вижу, как его губы подрагивают, стараясь не сложиться в улыбку, и в очередной раз сдаюсь.

С рычанием, которое не удалось до конца погасить, отламываю хлеб, макаю наконец в желток и закидываю в рот. Язык взрывается от яркости желанного вкуса, глаза прикрываются, и я жадно ем то, что здоровенный мужчина приготовил себе на завтрак. И мне это жутко нравится, остановиться абсолютно невозможно.

Лишь только расправившись с большей частью и поняв, что больше в мой желудок не вместится, я кладу вилку в тарелку, отодвигаю последнюю как можно дальше от себя. Поднимаю глаза на Зарецкого и натыкаюсь на насмешливый взгляд.

— Спорим на что угодно, у меня будет наследник, подмигивает он мне.

А я вдруг осознаю, насколько омерзительно выглядело то, как я ела — хуже пещерного человека, и сжимаюсь вся. Слезы брызгают из глаз, я прячу лицо в ладонях и вою несчастно:

— Я ужасна-а-а-я…

— А скоро еще стану толстой и некрасиво-о-ой, — тянет горестно Дашка, а я не могу перестать любоваться ей.

Глазками этими покрасневшими и от того ставшими еще более пронзительными, носиком сморщенным и обидой, немного детской, но оттого еще более искренней и настоящей. Как придурок стою и пялюсь, пока моя маленькая женщина плачет, топя себя в надуманном горе. Мысленно даю себе оплеуху и беру Дарью за руки. Глажу скрюченные пальчики, расправляю их, подношу к губам.

— Ты самая прекрасная девушка на свете, — сообщаю, глядя ей прямо в глаза и целуя маленькие пальчики с бесцветным маникюром.

И не вру нисколечко. То ли дело в глазищах ее невинных, словно из другого мира, то ли в чистоте, исходящей какими-то невидимыми, но в то же время легко считываемыми волнами. То ли в том, что именно мой ребенок растет внутри нее. Дашка отчего-то теперь видится мне самым одухотворенным человеком на свете, и никакие плохие манеры или чавканье не способны изменить этого.

— Это ты из жалости мне врешь все, — завывает она. Глупая. Мне, как мужику, даже в кайф наблюдать за тем, с какой жадностью она поглощает приготовленную мной пищу. Инстинкт добытчика во всей красе, мать его. — Не поеду я с твоей семьей знакомиться, ни за что! Позориться только. А вдруг я и там начну так есть, у-у-у… — поднимается вой до небес.

Обычно сопли девиц меня раздражают, особенно такие — с неприкрытой манипуляцией. Которые явно хотят добиться от меня чего-то. Вот только в Случае с Дарьей и это не срабатывает. Ее хочется прижать к себе, собрать соленые капельки с щек и укрыть ото всех бед. Мистика какая-то! А что самое удивительное — я вовсе не против такого расклада.