Книга Диагноз: предательство, страница 36 – Слава Зорина

Я была свободна, и в следующую субботу тоже, и даже через неделю после этого.

Мы гуляли в Сокольниках — я, Никита, Маша и Тор. Девочка бегала впереди с псом, визжала от восторга когда он ловил палку, а мы с Никитой шли следом, разговаривая обо всём и ни о чём одновременно. О работе, погоде, о том как быстро растут дети и как медленно тянутся ночные смены. Иногда наши руки случайно соприкасались, и я каждый раз вздрагивала от этого прикосновения, как подросток на первом свидании.

Потом были кафе. Маша обожала горячий шоколад с маршмеллоу и пирожные с кремом, которые размазывала по всему лицу, а Никита терпеливо вытирал её салфетками, приговаривая: «Солнышко, ну как так можно, ты же ешь ртом, а не носом». Я смотрела на них и чувствовала как что-то тёплое и острое одновременно разворачивается в груди.

Мы ходили в кино на детские мультики, которые Маша выбирала сама. Я сидела между ними в тёмном зале, делила с девочкой попкорн и краем глаза наблюдала за Никитой, он очень часто смотрел не на экран, а на дочку, и улыбался её смеху. В какой-то момент поймал мой взгляд и подмигнул, и я почувствовала как краснею в темноте.

И, конечно же, мы разговаривали. О пациентах и животных, о книгах и фильмах, о том каким должен быть идеальный отпуск и почему зима лучше лета. Никита оказался на удивление начитанным — он любил детективы и фантастику, мог часами рассуждать о философии Стругацких или обсуждать последний роман Пелевина. Я открывала для себя этого человека с каждой встречей, как археолог, осторожно счищающий пыль с древнего артефакта, боясь повредить что-то важное.

Однажды, когда Маша осталась с бабушкой на выходные, мы встретились вдвоём. Сидели в маленьком кафе на Чистых прудах, пили давно остывший кофе, потому что слишком увлеклись разговором.

— Знаешь, я долго злился на Карину, — сказал он вдруг, и я поняла что мы наконец подобрались к той теме, которую он обходил все предыдущие недели. — Когда она ушла, Маха только научилась ходить и говорить «мама». И вот в один день эта «мама» собирает чемодан и уезжает искать себя.

Он говорил ровно, без особых эмоций, но я видела как напряглись его руки, сжимающие чашку.

— Сказала, что не хочет быть матерью и это не её путь. Что она задыхается в этой жизни — работа, дом, ребёнок, снова работа, а она хочет свободы и заниматься йогой, медитировать, познавать себя. — Он усмехнулся горько. — Сейчас там преподаёт, присылает Маше открытки раз в полгода. Красивые такие, глянцевые, с пальмами и океаном. И всё… Никаких звонков и попыток увидеться. Просто красивые фантики.

— А Маша знает? — спросила я тихо.

— Что мама уехала? Да. Я не стал врать, сказал правду — мама живёт далеко и не может приехать. Пока она маленькая, этого достаточно. Но я боюсь того дня, когда она подрастёт и спросит: «Папа, а почему мама меня не любит? Что я сделала не так?»

Я повинуясь порыву, потянулась через стол, накрыла его руку своей.

— Ты ответишь ей правду, что люди бывают разные и её мама не смогла быть матерью, не смогла справиться с этой ролью. Но это не значит, что с Машей что-то не так. Это значит только то, что Карина сделала выбор, лучший только для неё самой. Жестокий выбор, больно ранящий, но это её выбор, а не вина Маши.

— Спасибо за важные слова и прости, что заговорил о грустном, когда мы, по идее, должны болтать и вести ничего не значащие смол толк, — сказал он наконец.