Книга По расчету. Цена мира – наследник, страница 37 – Лиза Бетт

И самое опасное – часть меня с нетерпением ждет этого взрыва.

Платье струится по коже, холодное и тяжелое, как кольчуга. Шелк цвета темной вишни, вырез сзади – глубокий, открывающий позвоночник до самой поясницы. Его идея. «Пусть видят, что ты не скрываешь уязвимости», – сказал он днем, просматривая варианты с стилистом. Его голос был ровным, но в словах слышался острый, ядовитый смысл.

Уязвимость. Да. Он хочет, чтобы я была обнажена. Не только телом. Чтобы все видели, как легко добраться до самого нутра. Чтобы я сама это чувствовала с каждым дуновением воздуха на спину.

В лимузине я вжалась в свой угол, стараясь не касаться обивки спиной. Кажется, даже кожа салона может обжечь. Он сидит напротив, разливая шампанское в хрустальные бокалы. Звук льющейся жидкости в тишине салона кажется неприличным.

Он протягивает бокал мне. Я не беру. Смотрю в затемненное стекло, на мелькающие огни.

— Напряжение портит тебе цвет лица, – говорит он, отхлебывая. Голос спокойный, констатирующий. – Сделает тебя бледной на фотографиях. Инвесторы заметят. Им нужна сияющая невеста, полная жизни, а не замученная жертва.

— Заткнись, – шиплю я, не поворачивая головы. Внутри все скручено в тугой, болезненный узел из страха, ненависти и этого вечного, унизительного ожидания. – Не говори со мной, пока не будет камер. У меня нет сил на лишние репетиции.

— Но тогда ты не успеешь настроиться, – его голос становится тише, интимнее, и от этого – опаснее. Он делает глоток, и я слышу легкий звон хрусталя. – Ты ведь дрожишь, Кассандра. Постоянно. Как осиновый лист. Я чувствую это, даже когда ты просто сидишь. Это заметно. И это – слабость.

Слова бьют точно в цель. Я сжимаю руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Я поворачиваюсь к нему. В полумраке салона его лицо – резкое, скульптурное, бесстрастное. И ненависть вырывается из меня, горячая, слепая, неконтролируемая.

— А ты, Логан? – мой голос звучит хрипло, срываясь. – Ты что не дрожишь? Хотя бы внутри? Когда представляешь, как тебе придётся залезть в мою постель? Касаться меня? Ты думаешь, я не вижу, как ты избегаешь лишних прикосновений? Или ты уже всё для себя решил? Просто закроешь глаза и будешь представлять графики доходов вместо моего лица? Диаграммы вместо… вместо всего?

Он замирает. Совершенно. Бокал в его руке не дрогнул ни на миллиметр, но в его глазах, в этих серых, ледяных глубинах, проносится что-то. Темное. Стремительное. Не гнев. Что-то другое, гораздо более сложное и пугающее. Искра, которая на секунду прожигает ледяной панцирь.

Тишина в салоне становится густой, удушающей.

— Глаза закрывать не буду, – говорит он наконец. Так тихо, что я едва разбираю слова сквозь бешеный рёв крови в собственных ушах. Он ставит бокал. – Я буду смотреть прямо на тебя, на каждый твой вздох. Буду слушать каждый твой стон. Смотреть прямо в глаза, чтобы ты не забывала, кто это делает. И зачем.

Его слова падают на меня не звуками, а физическими ударами. Унизительными. Невыносимыми. Они обнажают весь ужас предстоящего, превращают его из абстрактного «пункта» в жуткую, подробную реальность. Во рту пересыхает, в горле стоит ком.

— Животное. – выдыхаю, и в голосе нет силы, только сдавленное отвращение.

— А ты – необходимая жертва, – парирует он без малейшей паузы, его взгляд не отпускает меня. – Или мученица. Решай сама, как тебе удобнее. Но дрожь… дрожь лучше оставь для спальни. Для камер ты должна сиять. Как минимум, казаться живой.