Книга По расчету. Цена мира – наследник, страница 43 – Лиза Бетт

Он расстегивает пуговицу где-то на уровне талии. Его палец по неосторожности, или намеренно? – скользит по голой коже. Это уже не через шелк. Это прямое касание. Горячее, шершавое, живое. Я издаю сдавленный звук, почти стон, который мгновенно душу где-то в горле. От этого прикосновения во всем теле вспыхивает странное, стремительное тепло, за которым тут же накатывает новая волна леденящего стыда. Мое тело реагирует. На него. На врага. И эта измена самой себе невыносима.

Он продолжает. Моя спина обнажается все больше. Каждый освобожденный от пуговицы дюйм кожи ощущает холод комнаты и пытливую тяжесть его взгляда. Я чувствую себя не просто раздеваемой. Я чувствую себя картой, которую методично, квадрат за квадратом, открывает завоеватель. И скоро откроет все.

Дрожь становится сильнее, я едва стою. Во мне борются два неистовых желания: рвануться вперед, вырваться, закричать… и обрушиться назад, в эту чужую, враждебную силу, просто чтобы это закончилось.

Он расстегивает последнюю пуговицу, у самого пояса. Шелковое платье, лишившееся опоры, расходится в стороны, обнажая мою спину полностью и края тонкого белья. Воздух обнимает кожу, и я чувствую себя невероятно голой, уязвимой, выставленной на показ.

Его руки убираются. Он отступил на шаг. Тишина.

Я стою, дрожа, в полураспахнутом платье, не в силах пошевелиться, не в силах обернуться. Его прикосновения, эти методичные, разоблачающие касания, все еще горят на моей коже, как клеймо. Они уже сделали с мной что-то. Что-то, что не прописано ни в одном контракте. Они стерли последнюю иллюзию, что это можно пережить как чистую, безличную сделку.

Теперь мы оба это знаем.

Платье, лишенное последней пуговицы, безжизненно соскальзывает с её плеч и падает мягким шелковым облаком к её ногам. Она стоит посреди него, словно выходящая из морской пены Венера, обреченная нимфа. В одном лишь простом, почти аскетичном нижнем белье – хлопковые трусики и лиф без украшений. Она похожа на ту самую фарфоровую статуэтку из её кабинета – ту, что я однажды чуть не разбил взглядом. Хрупкую, созданную для того, чтобы стоять на полке, а не выдерживать бурю. И такую же жутко, безупречно красивую.

Но в ее синих, теперь почти черных от расширенных зрачков глазах – не стеклянная пустота фарфора. В них та же сталь, что и за дубовым столом совета директоров, когда она отказывалась сдаваться. Та же непреклонность. Она не разлетится на осколки. Она будет стоять. Она будет ненавидеть. Каждое мгновение. Каждое прикосновение.

И почему-то именно это знание, а не ее нагота, заставляет мою кровь бежать с такой дикой, опасной скоростью. Адреналин смешивается с чем-то более темным, более древним. Не просто желанием. Жаждой завоевать эту непокорность на самом примитивном уровне, который только возможен.

— Процедура описана, – слышу я свой собственный голос. Он звучит чужим, низким, сдавленным. Я делаю шаг вперед, вставая вплотную к ней. – Нам следует начать.

Она даже не пытается прикрыться.

— «Процедура», – повторяет она, и в ее голосе – ледяная, режущая как бритва насмешка. – Какой удобный, стерильный термин. Снимает всю грязь, да? Означает ли это, что я могу просто… отключиться? Лежать и считать балки в потолке?

— Можешь, – говорю я, подходя еще ближе. Теперь мы еще теснее. Я чувствую исходящее от нее тепло, ее запах – чистый, почти медицинский запах мыла, и под ним, как под текстом невидимыми чернилами, – тонкую, сладковатую и отвратительную ноту страха. – Я тоже постараюсь думать о… фондовых индексах. Или о погоде в Сингапуре.