Книга Френдзона, страница 42 – Анна Белинская

В детстве я дурел от этого. Они у Юльки слегка подкручиваются на концах, и я часто перебирал их в пальцах, когда смотрели вместе фильмец. Я так успокаивался. А она, вроде, не жадничала. Мягкие они у нее, как сейчас помню, и цвет такой… будто хамелеон. На ярком солнце в медь отливают, а при тусклом свете – зрелой пшеницей колосятся. Ни блондинка, ни брюнетка… И к шатенкам не приткнешь. Не знаю, но меня трогало будь здоров!

А лицо… Всегда улыбки раздаривала. Ее милота не вязалась с выбором её спортивного увлечения. Ангел со стальными яйцами!

Сегодня я не знаю её: с кем она, где она и кто.

Я принципиально не узнавал, пока жил в Тель-Авиве, и сейчас не уверен, что хочу узнать ее, настоящую.

Зачем?

Я ведь так и останусь у нее во френдзоне, а она вновь переколошматит мне то, что под ребрами. Дружбой своею затопит, а мне потом выгребай. Проходили уже, помню!

Каламбур на сцене набирает обороты.

Знаю, что давно уже должен был уйти, но ноги, как приклеенные, не несут. Или я приклеенный, черт его знает, но слежу только за Филатовой.

Она внезапно оступается. Трясет головой, будто в себя приводит себя в чувство, а я, как сторожевая псина – уши торчком, стойка атакующая, готов сорваться с цепи.

Юлька сжимает голову ладонями и пятится назад. К ней подходит один из танцоров, и между ними происходит короткий разговор, после которого «ковбой», обняв Филатову за плечи, уводит её к лестнице со сцены.

Я реагирую молниеносно и уже на ступенях перехватываю девчонку.

Её ноги заплетаются, и, повиснув на моем локте, Юлька поднимает мутные глаза и неразборчиво шепчет:

— Стёп, мне плохо.

Твою же мать!

*кватерхорс – американская порода лошадей, обожаемая ковбоями

— Как ты себя чувствуешь? – Поворачиваю голову, пересекаясь с Филатовой взглядами.

Она сидит рядом на переднем пассажирском сиденье отцовской машины и ковыряет этикетку на бутылке с водой. Тут же резко прячет от меня глаза и, тяжело вздохнув, пищит себе под нос:

— Мне стыдно. – И вновь протяжный милый вздох, выбивающий из меня полуулыбку.

— А помимо?

— Помимо – хорошо. Извини, и … – Она поднимает лицо и остро впивается вот этим невинным взглядом под ребра. – Спасибо.

Я киваю и, с трудом разорвав наш зрительный контакт, перевожу внимание на дорогу.

Она не обманывает.

Моя попутчица действительно выглядит гораздо лучше, чем в мужском туалете, где она прощалась со всей выпитой «Маргаритой». Ее щеки порозовели, но, возможно, они пылают от смущения, потому что мне пришлось держать ей волосы. Всё это прилично накручивает, поскольку, хара, твою мать, у меня зудит стойкое ощущение дежа вю! Ровно шесть лет назад что-то подобное откинуло нас на километры друг от друга. Лето, поздний вечер, убегающий в ночь, и мы… В тот день мы виделись в последний раз перед моим побегом в Израиль. Может, и не стоит проводить параллель, но меня изнутри точит какая-то экзотерическая хренотень, позволяющая думать, что нас нарочно отбрасывает назад, чтобы что-то исправить или же сделать иной выбор. Хара, я не знаю! Да, нет, маразм это всё!

Растираю ладонью шею сзади и наклоняю голову вправо-влево.

— Стёп, мне, правда, очень-очень стыдно. Вероятно, я не дружу с алкоголем, и мне больше не стоит экспериментировать. Да еще и эти танцы… Растрясло, – виновато оправдывается Филатова.