Книга Хозяйка вражеского сердца. В дар по требованию, страница 37 – София Руд

— Просто делайте, что вам велит императрица! Не ищите меня, не подходите ко мне! — выкрикнула служанка, едва мальчик сделал шаг.

— Я… я могу исцелить, — признался он в том, что никому и никогда не должен был говорить.

— Просто уйдите! Не нужно мне ваше исцеление! Все мои беды из-за вас! — она отшатнулась от меня, как от огня.

— Мама…

— Не называйте меня так! — сколько ненависти звенело в её голосе. — Я не хочу вас видеть. Неужели вы не понимаете? Я вас ненавижу!

Эхом звенело в ушах. Крошило сердце. Тянуло душу камнем на дно, опуская в пучину тьмы и холода. Он должен был послушаться и уйти. Должен был оставить её в покое, но он решил иначе.

— Я все исправлю. Не нужно ждать. Я освобожу тебя сейчас, и тебе больше не придётся меня бояться и ненавидеть!

Вот, что он сказал ей, и бросился наутёк. Подослал другую служанку с мазями, а сам пошел туда, куда не следовало. Император проводил турнир среди сыновей. Турнир, в котором принцу-полукровке нужно было проиграть по велению императрицы.

И полукровка победил в два счёта, размазав кронпринца по стенке. Чего только стоил взгляд Кьяра, как пылали тогда чёрные глаза императрицы. Мне было плевать.

— Чего же ты хочешь, сын мой? — звучал вопрос отца империи, смакующего вкус моей победы.

И я хотел сказать: мне нужна лишь улыбка женщины, которая дала мне жизнь. Но сказал иначе:

— Статус и свободу для служанки. Незамедлительно.

— Пусть будет по-твоему, — ответил император, не то с одобрением, не то с восхищением. Но похвала меня не интересовала.

Я спешил со всех ног к домам слуг, искал Её. Жаждал увидеть, как слёзы исчезнут, а в серых глазах матери наконец-то поселится радость и безмятежность.

Пусть и вдали от меня. Ведь я никогда больше её не увижу. Но она будет, наконец-то, счастлива! “Наконец-то перестанет ненавидеть. Может быть, даже позволит мне назвать её матерью”, — думал я, но меня ждало совсем иное.

— Что вы натворили, Ваше Высочество? — в серых глазах женщины пылал гнев, а лицо было искажено ужасом.

Взглядом она проклинала меня. А я, идиот, не понимал…

— Тебя освободят. Ты будешь счастлива, ты будешь в безопасности, — только и обещал ей, не говоря о том, что сам я больше никогда не увижу её. Даже издалека.

Но она молчит, по впалой щеке катится слеза, а в глазах такая бездна боли, что начинаю задыхаться. Что я сделал не так?

— Думаете, вы мне помогли? Я ведь просила ничего не делать! Почему вы не оставите меня в покое? Я уже сто раз пожалела, что дала вам жизнь! — слова ядовитыми стрелами впиваются в сердце, в голове всё путается.

Не чувствую ни рук, ни ног. Будто умер, потерял плоть, но стоит ей сделать шаг, я кидаюсь в ноги, будто это мой последний шанс.

— Не говори так. Это ведь неправда. Если гневаешься, накажи, но не говори так! — молю её, хочу коснуться, она отходит.

Хватает хлыст, висевший на деревянной стене. Накажет? Настолько ненавидит?

Тогда пусть бьёт, пока её боль не утихнет, но она…

— Как служанка посмеет поднять на вас руку, Ваше Высочество? Я накажу себя, — говорит она, а затем замахивается хлыстом себе в спину.

Но он приходится по мне. Я закрываю маму собой, и боль расходится ядовитыми пятнами. Болит не рассечённая плоть. Болит душа, оттого, что я не знаю, как я ещё могу ей помочь.

Мама застывает. Становится каменной, даже не дышит. Я впервые чувствую тепло её тела. Впервые вдыхаю её запах, и сам хочу обратиться в камень, чтобы не оторвали от неё. Хотя бы сейчас…