Книга Тень против света, страница 101 – Сира Грин

Его голос, прозвучавший в тишине дома, показался мне неестественно громким и веским.

— Ты спрашивал, почему я столь твердо уверен в его честности, — произнес учитель, не оборачиваясь ко мне. — Потому что из всей этой воровской братии он оказался единственным, кто решился её выдать.

Он медленно, с достоинством развернулся. Его тёмные, бездонные глаза смотрели на меня с пугающей проницательностью, словно препарируя мою реакцию.

— И не обольщайся: он сделал это вовсе не из страха за своих людей. Им движет банальная, вульгарная жадность.

В интонациях наставника звенела леденящая уверенность, не терпящая возражений.

— Ему нужны только золото и толика дешевого признания. Учись, Идо, читать человеческие души. Учись смотреть сквозь шелуху их слов. Только тогда ты разглядишь их истинную, зачастую гнилую натуру.

Элиот направился к выходу тяжёлым, размеренным шагом, в котором чувствовалась поступь человека, привыкшего повелевать судьбами.

— Но он выглядел по-настоящему обеспокоенным, — возразил я, нагоняя его в дверях. Цинизм учителя полоснул по моему юношескому идеализму, точно ржавое лезвие.

— Он боялся лишь одного: что мы не заглотим наживку и не пойдем за ним, — отрезал Элиот, даже не замедлив ход. — Парень далеко не глуп. Он прекрасно осознает, что мы способны распутать любой узор его лжи. Но включи рассудок, Идо. Они — банда, романтизированная чернью. «Благородные разбойники», крадущие ради сирых и убогих. А теперь взгляни на него самого. Всмотрись в добротную ткань его рубахи, в выделку кожи на сапогах. Это не обноски нищего из сточной канавы. Он уже вкусил сладость роскоши, и этот яд требует новой порции. Золото — лучшая маска для предательства, прикрытого мантией страха.

Я невольно поморщился. Предать соратника, выменять жизнь товарища на звенящий кошель… это казалось мне верхом низости, чудовищным осквернением самой сути человечности.

Хотя… Разве демон может быть товарищем? Разве порождение хаоса достойно хотя бы капли сочувствия?

Нет. Демон — не человек. Они сотканы из иной материи, их природа — разрушение, их дыхание — смерть. Я сам был живым, кровоточащим доказательством этой истины.

И всё же я отчаянно хотел верить, что этим парнем движет желание защитить близких. В тот момент я сам сделал выбор: поверить в его мнимое благородство. Тогда я ещё не ведал, какую немыслимую, сокрушительную цену мне придется заплатить за мою слепую веру.

Я вышел из дома вслед за учителем. Прохладный утренний воздух, ещё не тронутый полуденным зноем, хлестнул по лицу. Но долгожданной ясности это не принесло — напротив, мысли закружились в ещё более неистовом вихре. Наш проводник шёл впереди, ведя нас сквозь лабиринт узких, петляющих улочек. Он шагал стремительно, почти лихорадочно, словно пытался не просто довести нас до цели, а убежать. От нас. От самого себя. От того груза, что уже лег на его совесть.

Спустя пару минут я поравнялся с ним. Его плечи были неестественно, до боли напряжены, спина — прямая, как натянутая струна, но в этой показной решимости сквозила болезненная надломленность. Так выглядит человек, который уже переступил через черту, но чья душа всё ещё исходит кровью от этого шага.

А в голове ядовитым, вкрадчивым шепотом продолжали звучать слова наставника: