Книга Тень против света, страница 124 – Сира Грин

Я коснулась печати, наложенной рукой Элиота. От неё веяло холодной, расчётливой мощью наставника, который не просто оберегал ученика, а перекраивал его душу под свои нужды. Одним коротким, резким усилием воли я сокрушила эту преграду. Магическая стена рассыпалась в прах, обнажая зияющую рану прошлого и заставляя Идо вновь очутиться в эпицентре того страшного дня. Пришло время правде, какой бы безжалостной и колючей она ни была, наконец-то выйти на свет из своей многолетней темницы.

Вслед за Идо я скользнула в зыбкое, раскалённое марево его воспоминаний. Если быть до конца честной, это было одно из тех видений, которые не стираются из памяти, даже если их выжечь. Я уже созерцала однажды, как с треском рушится жизнь маленького мальчика, и предпочла бы больше никогда — ни в одной из реальностей — не возвращаться в этот ад.

Воздух в купе словно исчез, вытесненный призрачным жаром далёкого пожара. Идо вздрогнул, его зрачки расширились, отражая не свет лампы, а всполохи огня, который сейчас заново пожирал его детство.

* * *

Улица была залита светом — слепящим, невыносимо ярким, почти полуденным. Но стоило вскинуть голову к зениту, как становилось ясно: солнце здесь ни при чём. Полная, безучастная луна висела в небе холодным свидетелем, а истинный источник сияния неистовствовал внизу — в самом сердце огненного шторма.

Пожары полыхали повсюду, пожирая округу с ненасытной, первобытной жадностью. Пламя пировало без разбора: в его пасти исчезали дома, вековые деревья, торговые лавки и люди. Огонь шипел и ревел, словно сорвавшееся с цепи чудовище. Воздух сделался густым, вязким от гари; он царапал гортань и выедал глаза, оседая на языке тяжёлым, горьким привкусом пепла. Жар накатывал плотными волнами, от которых кожа зудела и готова была пойти пузырями.

Пространство разрывали крики — симфония чистого, животного ужаса и запредельного отчаяния. Кто-то звал близких, кто-то молил о пощаде, а кто-то просто исходил криком, потому что тишина в этом аду была невыносима. Люди метались, точно муравьи в растерзанном муравейнике: сталкивались, падали и снова карабкались вверх, цепляясь за призрачный шанс на спасение. Где-то вдалеке рокотал нечеловеческий рык — низкий, гортанный звук, от которого кровь стыла в жилах, а ему вторили надрывные, безнадежные рыдания.

И на фоне этого рукотворного апокалипсиса разворачивалась иная сцена — пугающая своей звенящей тишиной и ледяным хладнокровием.

Женщина. Красивая, черноволосая, с лицом, искажённым мукой, не вмещавшейся ни в какие человеческие рамки. Она стояла, вытянув руки вперёд, и отчаянно била ими по воздуху, словно пытаясь проломить невидимую упругую преграду. Магический барьер — прозрачный, как горный хрусталь, но абсолютно непреодолимый.

Перед ней замер мальчик. Хрупкий ребенок лет шести — слишком маленький, чтобы оказаться в эпицентре такого кошмара.

Голос матери дрожал и срывался, превращаясь в сиплый хрип. В нём не осталось и тени страха за собственную жизнь — лишь всепоглощающий, исступлённый ужас за сына.

— Молю тебя… — слова тонули в гуле пожара, — опусти барьер, пожалуйста… Пощади его!

Мальчик медленно обернулся. Его взгляд был растерянным, подёрнутым дымкой непонимания, но странно спокойным. Он смотрел туда, куда был обращен умоляющий взор его матери — туда, где за невидимой чертой стоял их единственный, последний шанс на спасение.