Книга Тень против света, страница 126 – Сира Грин

Дом за спиной женщины взорвался ядовито-синим всполохом. Это не было обычное пламя — это была безжалостная магическая деструкция, первородный хаос, облечённый в форму огня. Синее сияние взметнулось к самому небу, в один жадный глоток пожирая стены, семейную память и жизни тех, кто оставался внутри. Оно не знало пощады, не оставляло пепла — лишь пустоту. Родители Идо исчезли в этом призрачном блеске за считанные секунды.

Смертоносный огонь обтекал мальчика, бессильно натыкаясь на невидимую сферу материнской защиты. Разъярённые языки пламени лизали воздух в сантиметре от него, не смея коснуться ни пряди волос, ни клочка одежды. А затем чудовищная взрывная волна подбросила ребёнка, швырнув его вперёд, словно тряпичную куклу, — прямо к ногам мага.

К ногам Элиота. К стопам того, кто только что хладнокровно стёр его мир с лица земли.

Город догорал, превращаясь в тихую братскую могилу, укрытую саваном из искр. Мальчик выжил. Но вместе с ним уцелела и память, которая должна была стать его вечным проклятием, если бы не лживое милосердие его «спасителя».

* * *

Как только правда, десятилетиями гнившая под наслоениями чужих заклятий и фальшивых образов, наконец вырвалась на свободу, я порывисто вынырнула из его сознания. Ощущение было таким, словно я только что выбралась из ледяной полыньи, жадно хватая ртом воздух. Идо последовал за мной через мгновение, но его застывший взгляд остался там — среди ревущего синего пламени, захлебывающихся криков и едкого пепла.

Я осторожно подняла на него глаза. Он сидел, низко опустив голову; тёмные пряди падали на лоб, надёжным занавесом скрывая лицо от остального мира. Его плечи мелко, едва уловимо подрагивали, выдавая внутреннюю агонию. Я видела, как до белизны в суставах напряглись костяшки его пальцев, вцепившихся в край стола, и чувствовала, как внутри него сгущается ядовитая тишина — предвестник сокрушительного шторма, способного стереть в порошок всё живое.

Мне отчаянно, до физической боли в груди, хотелось что-то предпринять. Разорвать эту невыносимую, звенящую немоту. Произнести хотя бы слово. Просто коснуться его. Я рефлекторно потянулась к его рукам, но замерла на полпути. Мои пальцы так и зависли в холодном воздухе купе, не решившись нарушить невидимые границы его личного ада.

Нет. Сейчас любое прикосновение обожжёт сильнее, чем магический огонь Элиота. Любое слово окажется ловушкой или фальшью. Я понимала: в такие минуты тишина — единственное доступное милосердие, даже если меня саму разрывало на части от ядовитого сострадания. Да и чем могли помочь мои утешения? После того как фундамент его жизни рассыпался в прах, любые слова сочувствия показались бы ему никчемным мусором.

Идо медленно, словно преодолевая сопротивление самой материи, поднял голову. В его серых глазах, ставших теперь цвета предгрозового свинцового неба, застыли слезы — тяжёлые, почти осязаемые. Но ни одна из них не сорвалась вниз. Он удерживал их с тем самым неистовым, болезненным упрямством, которое всегда было его величайшим даром и его же самым страшным проклятием.

— Мне… — мой голос предательски надломился, став сухим и безжизненным, как старая листва. — Мне так жаль, Идо…

Эти слова прозвучали жалко, почти бессмысленно в гулкой пустоте вагона. Я не знала, как подобрать ключ к человеку, чей мир только что рассыпался в прах у меня на глазах. Вина — острая, холодная, не знающая жалости — сжала грудь стальным обручем. Ведь это я вскрыла нарыв, который зрел годами. Я, пусть и по его собственной воле, сокрушила его веру в наставника, в самого себя и в святость собственного прошлого. Что, если бы я промолчала? Если бы позволила ему и дальше пребывать в благословенном, тихом неведении?