Книга Тень против света, страница 27 – Сира Грин

Я вырвалась из этого потока резко, словно вынырнула из ледяной воды, хватая ртом воздух. Грудь сжало болью — не его болью, моей.

И не успела я отдышаться, как всплыла другая картина. Та, что принадлежала мне.

Похороны двух светловолосых близняшек. Мать, согнувшаяся над гробами, будто её рвали изнутри на части. И он… он рыдал так мастерски, так убедительно, что люди вокруг сами начинали всхлипывать, обнимать его за плечи, шептать слова утешения. Тогда я, как и все, смотрела и верила. Жалела их семью. Даже не позволила себе хотя бы на миг подумать в его сторону — зачем? Он выглядел таким раздавленным горем, таким сломленным.

Я запомнила девочек навсегда. Живые, солнечные, упрямые — из тех, кто ловит жизнь за рукав и смеётся ей прямо в лицо, ещё не зная, как жестоко она умеет отвечать.

И была ещё третья сестра — Мирабель. Та, которую я хотя бы успела вырвать из его лап.

Младшие часто прибегали ко мне: чай с мятой в саду, тёплые пироги с яблоками, их звонкий смех, который разлетался по дому, как стайка воробьёв. Мирабель приходила реже — учёба, амбиции, мечты о академии. Но иногда младшие буквально затаскивали её за руку, и я до сих пор вижу, как она, смущённо опуская глаза, просит: — Можно мне ещё кусочек? Пожалуйста…

На похоронах Мирабель не проронила ни слезинки. Не от равнодушия — напротив, от слишком большой любви. Кто-то ведь должен был остаться на ногах, когда мать уже не могла стоять, а отчим разыгрывал перед всеми безутешное горе. Она держала семью одной лишь силой воли, тонкой, как натянутая струна. Но той же ночью я услышала её. Она сидела в моём саду, прямо на влажной от росы земле, среди жёлтых нарциссов — тех самых, что они когда-то сажали втроём. Теперь её тонкие пальцы медленно скользили по лепесткам, словно гладили воспоминания, и она шептала им что-то едва слышное — то ли молитву, то ли обещание, то ли просто слова, которые больше некому было сказать. В лунном свете она казалась почти призрачной: маленькая, хрупкая, будто один тяжёлый вздох мира мог накрыть её и погасить навсегда.

Я накинула ей на плечи свою кофту — ещё тёплую от моего тела — и села рядом. Не говорила ничего. Просто была. Мы просидели так до рассвета, пока усталость и слёзы наконец не сморили её. Я отнесла её в дом, уложила на диван, укрыла пледом и осталась смотреть, как она спит — сжимая во сне кулачки, словно всё ещё пытается удержать то, что уже ушло.

Через пару дней она снова пришла. Мы пили чай на кухне, говорили о пустяках, и я видела, как она старается улыбаться, как будто улыбка может заштопать трещины внутри.

А вечером за ней явился отчим. Вежливый. Заботливый. Такой внимательный отец, что любой посторонний растрогался бы. Он поблагодарил меня за чай, за то, что «присматриваю за девочкой», улыбнулся той самой отрепетированной улыбкой, от которой у людей внутри теплеет. Тогда я ещё не знала всей правды. Но что-то в его взгляде — слишком гладком, слишком правильном — уже царапнуло.

Правда раскрылась позже. Но я успела вмешаться. Успела спасти. Но цену знала заранее: раскрыть себя. — ту, настоящую, с тьмой за спиной и кулоном, который глотает чужие жизни. Ни секунды не пожалела. Потому что сейчас, в этой комнате, в его глазах наконец поселился настоящий, неподдельный ужас — тот самый, что иссушает кости и выжигает душу. Тот, который он столько лет раздавал другим. Теперь он принадлежал ему по праву.