Книга Тень против света, страница 30 – Сира Грин

А утром, ещё до того, как город окончательно проснулся и я успела собрать вещи, ноги сами понесли меня туда, куда я обязана была прийти. Будто долг тянул за собой незримой цепью — тяжёлой, холодной, неразрывной.

Я подняла голову только тогда, когда остановилась.

Две маленькие свежие могилки. Две аккуратные таблички с именами, вырезанными так старательно, будто кто-то пытался удержать их в этом мире хотя бы буквами. Две фотографии — яркие, солнечные улыбки, которые больше никогда не оживут. Я опустилась на колени, положив на тёмную, ещё влажную от росы землю жёлтые цветы. Мелочь. Почти ничего. Но больше мне нечего было им дать.

— Теперь с ней всё будет хорошо, — прошептала я, едва слышно, словно боялась спугнуть тишину кладбища.

Внутри рвалось многое. Хотелось крикнуть им, что я пыталась — изо всех сил, до крови на ладонях, до хрипа в горле. Хотелось попросить прощения за то, что опоздала. За то, что не спасла всех. За то, что моя тень легла на их жизнь слишком тяжёлой ношей. Но слова — всего лишь ветер. Они не воскресят мёртвых, не сотрут боль, не вернут утраченное тепло.

Поэтому я просто молчала. Осталась рядом ещё несколько долгих секунд, чувствуя, как земля под коленями холодит кожу сквозь ткань, как утренний туман оседает на ресницах влагой, похожей на слёзы, которых у меня больше нет.

Потом поднялась. Медленно. Словно каждое движение стоило части меня. Мне оставалось лишь одно место, которое я не могла обойти стороной.

* * *

Больница встретила меня привычно — слепящим белым цветом , резким, стерильным запахом лекарств и спирта, тихими кивками медсестёр, которые давно привыкли видеть здесь Аманду. Аманда не пугала. Аманда была своей — тихой травницей с окраины.

В палате Мирабель лежала неподвижно, почти безмятежно, словно обычная девчонка, просто вымотанная долгим, тяжёлым днём. Только синяки на запястьях и лодыжках — тёмные, уродливые следы от верёвок — да бледность, проступающая сквозь кожу, выдавали правду. Я остановилась у края кровати, позволяя себе просто смотреть. Дышать. Убедиться, что она здесь, живая, в безопасности. Что этот кошмар для неё наконец закончился.

Уже сделала шаг к двери, когда за спиной раздался едва слышный, надломленный шёпот: — Прости меня…

Голос был слабым, почти потерянным в подушке, но в нём дрогнуло нечто настоящее — не страх, не отвращение, а что-то живое, тёплое, почти невыносимое.

Я обернулась. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Тень испуга, конечно, была — люди всегда боятся Аниту Зинвер. Но глубже, под этой тенью, пряталась благодарность — чистая, трепещущая, как пламя свечи на сквозняке. И вина. Совершенно ненужная, несправедливая вина. Я понимала её без слов. Она произнесла моё настоящее имя — и услышали только его. Ей не дали договорить. Не дали рассказать, что произошло на самом деле. Не дали защитить мою репутацию — или, точнее, ту её часть, которая ещё оставалась человеческой.

Она попыталась приподняться на локтях, но я мягко, почти невесомо коснулась её плеча и уложила обратно на подушку.

— Ты ни в чём не виновата, — сказала я тихо, почти шёпотом, проводя ладонью по её золотистым, спутанным волосам. Пальцы дрожали — едва заметно, но я это чувствовала. — И тебе не нужно извиняться. Если кто и должен просить прощения… так это я. Я не смогла спасти твоих сестёр. Если когда-нибудь сможешь… прости меня, Мирабель.