Книга Тень против света, страница 35 – Сира Грин

И, может быть, самая тихая, почти неслышная мысль — та, которую он сам боится признать: «Почему я всё ещё… тяну?»

Прошло ведь шесть лет. Шесть лет с того дня, как умер его учитель. Шесть лет ярости, клятв, бесконечных погонь, коротких, яростных схваток и встреч, которые каждый раз заканчивались не смертью, а очередным витком вокруг одного и того же заколдованного круга. Мир ждал, что он покончит со мной — быстро, красиво, по всем правилам героической саги. Он сам ждал того же.

Так почему же я всё ещё жива? Если его месть никогда и не заключалась в одном-единственном ударе магии, а в этих медленных, тягуче-болезненных уколах — в презрительных взглядах людей, в их криках, обвинениях, страхе, в том, как я превратилась в его мрачную тень, в фон, на котором он сияет ослепительнее, — тогда да, он давно победил. Победил выматывающей, почти незаметной местью, которая сочится в каждую трещину души, не давая ей зажить.

И я действительно устала. Глубже, чем позволяла себе признать даже в самые тёмные ночи. Устала до дрожи в костях, до тошноты от собственного дыхания.

Я подняла взгляд. Разумеется, он смотрел на меня. Прямо, уверенно, с тем самым фирменным спокойствием, за которое его обожают толпы. Всё как всегда — всё на своих местах, всё под контролем.

— Ты сегодня на удивление тихая, — произнёс он ровным, почти бесстрастным голосом, словно констатировал факт погоды.

Тихая… Забавное наблюдение. Мне захотелось расхохотаться ему в лицо — громко, истерично, до слёз. Или ударить — всего один раз, резко, лишь бы стереть эту правильную, идеально выверенную маску спокойствия. Но внутри всё сжималось так туго, что даже дыхание выходило рваными, царапающими горло глотками воздуха. Боль была физической — острой, как нож, впивающийся под рёбра.

Всё, чего я когда-либо хотела, сводилось к пугающе простым вещам. Хотела делать добро. Защищать слабых. Быть на равных — просто человеком среди людей. Но за мной всегда тянулся кровавый след смерти. За ним — сияние, которое слепит всех вокруг. И каждый раз, когда я задавала себе вопрос «почему», ответов становилось только меньше. Почему мне досталась тьма? Почему ему — всё остальное?

— Ну? — он скрестил руки на груди, чуть наклонив голову. — Скажешь наконец, что там произошло?

Я отвернулась к окну. За стеклом мелькали деревья — спокойные, равнодушные, бесконечно зелёные. Им было наплевать, что мы тащим за собой полкоролевства сплетен, ужасов, пророчеств и обвинений. Им было наплевать на нас обоих.

— Ты и так всё знаешь, — тихо ответила я, глядя на проплывающий мимо лес. — Я убила девочек. Убила мужчину, который полез под руку, чтобы спасти ребёнка. Что ты ещё хочешь услышать?

— Цель, — сказал он спокойно, как будто мы обсуждали маршрут дальнейшей дороги, а не смерть.

Внутри меня что-то хрустнуло — резко, сухо, как ломающаяся кость под ногой.

— Ты слишком мягок с убийцей, Идо! — вырвалось у кого-то из толпы, резко, болезненно громко, эхом отразившись от стен экипажа. Но это был мой голос. Мой собственный, искажённый злостью. — Я сделала это, потому что захотела! Понял?! Захотела крови! Чтобы она хлынула, горячая, густая, чтобы запачкала руки по локоть! Этого тебе недостаточно?!

Злость взметнулась мгновенно — плотная, раскалённая добела, как металл в горне, готовый прожечь меня изнутри насквозь. Хотелось завыть, вцепиться ногтями в собственную кожу, броситься на стены экипажа, разнести их в щепки. Хотелось исчезнуть — просто раствориться, лишь бы не видеть больше его лица: собранного, внимательного, без единого намёка на страх.