Книга Страшилище, страница 39 – Марьяна Брай

— Постойте, что значит помогал? А Строговы сами не могут себе это позволить?

— Могли и могут до сих пор, в отличие от нас. Этот самородок мог бы стать хорошим подспорьем, но мы давно в долгах. А в то время, – Михаил так улыбнулся, что я поняла: он вспоминает детство, скорее всего. – В то время батюшка был с ними на равных. Он очень любит пустить пыль в глаза.

— Значит, вам не осталось вообще ничего? – прямо спросила я.

— Ну…

— Прошу, стесняться нечего. У меня тоже крохи, да такие, что впору начинать продавать посуду, – тяжело вздохнув, я надеялась, что этот высокомерный красавчик тоже захочет пожаловаться.

Слуга вошел неслышно и объявил, что обед готов. Я не отказалась. Тем более дома сейчас по моему же указанию варили щи да кашу. Испробовать чего-то вкусного и, возможно, поговорить о деле после, я была не против.

Мы попрощались на крыльце, потом мой новый знакомый помог мне усесться в экипаж, пообещал сообщать сразу, если что-то узнает. И я поехала домой.

В итоге я вернулась часам к пяти. Вышла у ворот и пешком прошла весь сад. Дядюшка спал в саду. В кресле под пледом. Его явно кто-то накрыл. Узнаю кто – отругаю. Еще чего не хватало: ухаживать за этим хамом!

— Милая, ты с ума сошла. Я уже хотела брать коляску и ехать за тобой. Он ходил из угла в угол, взбаламутил весь дом и обещал «подрезать тебе крылышки», – шёпотом рассказывала Марфа, как прошёл их день без меня.

— Пусть только попробует. Мы купим гуся, сварим из него наваристый лагман, и я приложу-таки к нему свою руку. Главное – не перестараться, потому что злости на него столько, что можно ненароком и убить!

— Что мы сварим? – удивленная Марфа глянула на меня тем самым недоверчивым взглядом, который напоминал мне о своём языке, бегущем впереди мыслей.

— Суп сварим. Густой и наваристый!

— Ты позоришь нашу семью! – дядя с грохотом опустил вилку на стол. – Разъезжаешь по чужим домам, словно… словно… – заорал мой опекун, как только я спустилась к ужину.

До вечера мне удавалось прятаться в комнате, отговариваясь тем, что я принимаю ванну. И благо, в такие минуты даже этот дебошир не решался ворваться в комнату. Тогда он мог бы получить нехорошие слухи о себе. С этим я уже разобралась. Слуги, знающие, что опекуны излишне внимательны к девушкам, говорят об этом, и говорят много. Так можно было и до суда довести.

— Договаривайте, дядюшка, – я выпрямила спину. – Словно куртизанка? Вы это хотели сказать?

— Не смей дерзить! – его лицо побагровело. – Я твой опекун! И если ты не образумишься, клянусь, отправлю тебя в монастырь! Там живо выбьют эту дурь из головы!

— Вы можете угрожать сколько угодно, – мой голос звенел от напряжения. – Но я не ваша собственность. И буду поступать так, как считаю нужным.

— Ах ты… – дядя вскочил из-за стола. – Да как ты смеешь! Я всё решу с архимандритом, не позже следующей недели будешь…

— Не будьте смешным, – я поднялась следом. – Вы прекрасно знаете, что не имеете права. У меня есть наследство и своё имущество. А ваша опека – чистая формальность, – я развернулась и вышла из столовой, оставив дядю задыхаться от гнева.

В спину донеслось:

— Вот увидишь, строптивица! Я найду управу!

До обеда я ходила по комнате, как лев по клетке, потом лежала, глядя в потолок. В нашем деле не было какой-то очень важной детали. Мне казалось, что всё вроде как на поверхности. Найди ниточку, дёрни за неё, и всё дело раскроется. Но нет. Я ходила по кругу, обдумывая одно и то же.