Книга Хозяйка драконьей оранжереи, страница 95 – Ольга Ломтева

— Разодрать? Попробуй, — вокруг нас с Хартингом вспыхивает голубовато свечение, от которого веет холодом. Роберт окружил нас защитным магическим кругом.

— Да не собираюсь я этого делать, — Этну начинает расхаживать из стороны в сторону. — Если ты не снимешь проклятие, то я погибну. Так что, тебе придется сделать для меня одно дело. Тебе оно тоже будет полезно.

Роберт хмыкает.

— Сделать для тебя одно дело? — он кривится. — Ты просишь, но как-то без уважения.

Этну садится напротив нас на влажную рыхлую землю.

— Потому что это в твоих интересах. Твои родители прокляли эту землю, дракон. Своим разладом. Они прокляли МОЮ землю, ведь я дух этих мест. И пока ты

Кот переводит взгляд на меня и моргает одним глазом.

— Говори, — требует Хартинг.

Этну цокает языком и принимается вылизывать лапу.

— Дракон, это моя земля. Твой участок — моя земля. И моя земля проклята из-за твоих родителей. И поэтому я привязал тебя к земле. Хочешь расправить крылья, сними проклятие.

— Ты все еще не сказал, что конкретно надо сделать.

Этну издает странный звук. Не то фыркание, не то стон.

— Ты должен избавить землю от проклятия истинной любви драконов. Ты должен воссоединить браслеты своих родителей. И сделать это здесь. В саду. В оранжерее.

Карен

Слова Этну повисают в воздухе.

— Воссоединить браслеты, — медленно повторяет Роберт. — Ты говоришь так, будто это проще простого.

Этну фыркает, и его усы недовольно подрагивают.

— Я говорю так, потому что это единственный способ. Или ты хочешь остаться привязанным к этой земле навсегда? Не подняться выше часовой башни? Что ж, пусть будет так.

Роберт сжимает мою руку так сильно, что я чувствую, как его пальцы дрожат. Или это у меня дрожат пальцы? Не знаю.

— Браслет матери по сей день находится у Элеоноры Рендольф. Но вот браслет отца… — Хартинг делает шаг вперед, и я вижу, как напряжены его плечи. — Я не знаю, где он. Его похитили и заменили на искусную подделку.

— Ищи лучше, — лениво отвечает Этну, начиная вылизывать лапу. — Или спроси у того, кто его украл.

— Украл?

— Тот судья, что крутился возле твоей матери. Рендольф, кажется.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Рендольф. Снова он. Вот же… Вместо меня грязно ругается Хартинг.

— Откуда ты знаешь? — мой голос звучит тихо, но в тишине сада его слышно отчетливо.

Этну поднимает на меня взгляд, и в его глазах я вижу что-то, похожее на… печаль?

— Я был здесь. Я всегда нахожусь здесь и вижу, что происходит в саду.

Он поднимается на лапы, потягивается с такой грацией, которая кажется совершенно неуместной для духа, запертого в проклятом саду. А потом садится, и его шерсть начинает светиться ярче.

— Хотите знать, что случилось? — спрашивает он, и в его голосе больше нет насмешки. Только тяжесть и боль, которые он носил в себе долгие годы.

Я смотрю на Роберта. Его лицо застыло, как маска, но я вижу, как дергается его кадык. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих мою руку.

— Рассказывай, — говорит он глухо.

Этну кивает. И мир вокруг нас начинает меняться.

Сначала я думаю, что это просто свет — сияние, которое исходит от духа, становится ярче, плотнее, окутывает нас коконом. Но потом я понимаю, что это не свет. Это видение.

Картинка накладывается на реальность, как акварель на сухой лист. Яркие клумбы, сочная зелень. Сорняков нет, вместо них появляются стеклянные стены оранжереи. Солнечный свет льется сквозь прозрачную крышу, и я вижу цветы. Много цветов. Те самые, что теперь увяли и заросли сорняками, но здесь, в этом воспоминании, они буйствуют красками.