Книга Кухарка поневоле для лорда-дракона, страница 171 – Юлий Люцифер

А в том, как потом у человека отбирают право даже оплакать нормально.

— Тогда откуда вы все это знаете? — спросила я.

— От одной женщины.

Я подняла глаза.

— Кого?

— От старой кормилицы отца. Она пережила всех и сказала мне это перед смертью.

— Почему вам?

— Потому что увидела, как я начинаю идти той же дорогой.

Вот и все.

Сказано.

Не спрятано.

Не смягчено.

Я стояла и смотрела на него, а внутри медленно, страшно укладывалась главная правда этой истории:

он не просто боялся повторения.

Он уже однажды узнал карту этой катастрофы.

И теперь каждый шаг рядом со мной для него был не первым, а повторно проживаемым кошмаром с шансом изменить финал.

Вот почему он так держал.

Вот почему душил заботой.

Вот почему не пускал.

Вот почему пошел за мной в зимний лес сам.

Не только из любви.

Из памяти.

Из вины рода.

Из страха опоздать так же, как опоздал тот, кто был до него.

— Почему вы раньше не рассказали все? — спросила я тихо.

Он усмехнулся безрадостно.

— Потому что надеялся, что если буду держать тебя ближе и молчать дольше, мне не придется класть это между нами.

— Ошибка.

— Да.

— Мужская.

— Да.

— Очень хочется вас ударить.

— Знаю.

Я подошла вплотную.

Не думая.

Просто потому что после такой правды уже не хотелось стоять через комнату, как чужие.

— И очень хочется вас простить.

Он закрыл глаза.

На секунду.

Потом открыл.

И в них было что-то такое, от чего у меня самой перехватило дыхание.

Не благодарность.

Слишком глубокая усталость от постоянного ожидания удара.

— Не надо, — сказал он тихо.

— Чего?

— Прощать меня за то, чего я еще не успел сделать.

Я смотрела.

И понимала: вот именно это его и мучает сильнее всего.

Не прошлое отца.

А страх, что в критический момент он тоже однажды не дотянется, не скажет, не успеет, не удержит.

И что тогда вся его нынешняя сила окажется не спасением, а просто другой формой опоздания.

— Тогда слушайте меня внимательно, — сказала я.

— Что?

— Если вы еще хоть раз попробуете защищать меня, пряча самую важную правду, я лично сделаю вам очень болезненное воспитательное утро.

Уголок его рта дрогнул.

Почти живая реакция.

— Очень страшно.

— Правильно.

— И все?

— Нет.

Я положила ладонь ему на грудь.

Прямо на ткань рубашки.

Там, где билось сердце.

Тяжело. Быстро. Слишком живо для человека с таким лицом.

— И еще: я не Мирена.

Он замер.

— Знаю.

— Нет. Не о том.

Я смотрела прямо.

— Я не буду ждать молча, пока вы выбираете между домом и мной. Не дам вам красивой дороги к опозданию.

Тишина.

Слишком тихая.

Слишком важная.

Он медленно накрыл мою руку своей.

— Я знаю.

— Хорошо.

— Но ты тоже слушай.

— Ну?

Его взгляд стал тяжелее.

Глубже.

Личнее.

— Я не мой отец.

Вот.

Наконец.

Не бравада.

Не пустое “со мной будет иначе”.

Не клятва в стиле мальчика, который не понял цену слов.

Просто тихая, страшная потребность сказать это мне именно сейчас, после всей правды.

Я медленно выдохнула.

— Докажите.

Он шагнул ближе.

— Докажу.

— Не словами.

— Знаю.

И вот после этого я уже сама притянула его к себе.

Потому что в эту секунду между нами лежала не просто боль прошлого.

Не просто любовь.

Выбор.

Настоящий.

Тот, который уже однажды кто-то не сделал вовремя.

И который мы, кажется, наконец переставали откладывать.

Он поцеловал меня так, будто в этом было не желание даже, а клятва без красивой формы.