Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 112 – Юлий Люцифер

— С этого дня вы больше не лечите меня. Вообще.

Орин выпрямился.

— Милорд…

— Нет. Ни одного слова в ответ, которое будет начинаться с «милорд» и заканчиваться вашей попыткой остаться рядом с моим телом. Вы больше ничего не решаете в этом доме. Ни по лечению. Ни по препаратам. Ни по доступу в восточное крыло.

Он перевел взгляд на Марвен.

— Вы отстранены от внутренних дел окончательно. Сегодня же.

Потом — на Селесту.

— Вы до вечера передаете все письма, вещи и любые копии документов, связанные с Элизой, в мой кабинет. Если хоть одна бумага исчезнет, я сделаю так, что из этого дома вы поедете не в родню, а туда, где люди очень любят задавать неудобные вопросы о мертвых женщинах и удобных браках.

Вот теперь даже у Селесты лицо дрогнуло.

И именно эта секунда показала мне главное: нет, она не всемогущая красивая хищница в трауре. Она тоже человек. Просто из тех, кто слишком долго считал, что умение ждать заменит смелость.

— А вы, — сказал Рейнар и обвел взглядом комнату целиком, — все присутствующие сейчас очень хорошо запомните одну вещь. Я не умирал. Меня удерживали в состоянии, которое было слишком многим выгодно. И с этого дня я намерен выяснить, кому именно, сколько это стоило и кто за это заплатит обратно.

Вот так.

Не крик.

Не истерика.

Ни одной фразы, которую можно потом назвать срывом больного мужчины.

Очень плохой день для всех, кто годами жил на его слабости.

Я смотрела на него и чувствовала, как в груди поднимается не просто гордость.

Что-то гораздо опаснее.

Почти счастье.

В доме, где нас обоих покупали, продавали, травили и пытались определить чужими словами, он сейчас стоял живой и говорил за себя так, будто все эти месяцы не разучился быть собой, а только копил долгий вдох.

Геллар медленно убрал бумаги в папку.

— Полагаю, формально вопрос о способности милорда принимать решения больше не должен подниматься в прежнем виде.

Я посмотрела на него.

— Формально — да. А неформально, думаю, сегодня в доме станет очень трудно дышать тем, кто привык жить иначе.

Марвен сжала губы так сильно, что у нее побелели края рта.

— Вы ведете дом к разрушению.

— Нет, — ответила я. — Я просто перестала позволять вам называть гниль несущей конструкцией.

Орин уже не пытался спорить. Очень полезный симптом. Когда люди его склада молчат, значит, внутри у них лихорадочно пересчитываются все скрытые запасы, связи и пути отхода.

Селеста тоже не говорила. Просто сидела слишком прямо, как будто пыталась удержать спиной остатки роли, которая уже рассыпалась у нее на глазах.

Тальвер кашлянул. Один раз.

И этот сухой, почти невинный звук вдруг прозвучал в комнате как маленькая подпись под приговором старому порядку.

Я подошла к столу и положила перед собой последнюю бумагу — копию соглашения о моем браке.

— Раз уж сегодня такой хороший день для ясности, — сказала я, — давайте завершим правильно. Меня привезли сюда как оплату за чужое молчание. Его держали в слабости как удобный режим для дома и внешних интересов. Элизу убрали после того, как она начала видеть ту же схему. И если кто-то в этой комнате все еще хочет делать вид, будто у нас просто семейная драма с плохим лечением, я буду вынуждена назвать вещи их настоящими именами.

Я сделала короткую паузу.

Смотрела не на Марвен.