Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 110 – Юлий Люцифер

— У вас опять лицо человека, который заранее приготовил казнь.

— Не казнь. Публичную медицину.

— Это звучит хуже.

— Так и есть.

Я подошла ближе и протянула ему чашку с теплой водой.

— Пейте.

— Вы уже даже не спрашиваете.

— А смысл? Мы давно миновали стадию, где вы можете делать вид, будто мои распоряжения не спасают вам утро.

Он усмехнулся. Коротко. Настояще.

Очень плохой для моего самообладания симптом.

— Что сегодня? — спросил он.

Я поставила чашку на столик и взяла бумаги.

— Сегодня Геллар должен дать промежуточное заключение. Марвен наверняка рассчитывает, что он сформулирует все мягко и расплывчато. Что-нибудь вроде «требуется дополнительное наблюдение», «не следует торопиться с выводами» и «обе стороны действовали в состоянии напряжения». Очень удобный мужской жанр, когда всем хочется уйти из грязи не слишком испачканными.

— А вы хотите?

— Я хочу заставить его произнести главное при свидетелях. Что вы не умирающий больной. Что вас годами держали в искусственно поддерживаемой слабости. И что после отмены схемы состояние не ухудшилось, а начало возвращаться.

Он долго смотрел.

— Вы собираетесь сделать из медицинского заключения казнь.

— Нет. Казнь они устроили себе сами. Я просто не дам им снова спрятать ее под приличные фразы.

В дверь постучали.

Не нервно. Не агрессивно. Спокойно.

Так обычно стучат люди, которые уже знают: сегодня их позвали не как хозяев положения.

— Да? — отозвался Рейнар.

Вошел Тальвер.

Собранный. Бледный. С папкой в руках и тем особым видом человека, который уже не просто передает приказы, а участвует в переломе, хотя сам еще не решил, гордиться этим или креститься по ночам.

— Милорд. Миледи. Мастер Геллар готов говорить. Просит присутствия всех заинтересованных лиц в большом кабинете.

— Всех заинтересованных? — переспросила я. — Какая аккуратная формулировка для комнаты, где сейчас соберут тех, кто годами кормился чужой слабостью.

Тальвер опустил взгляд.

— Кроме того… пришли письма из городского совета. Там уже знают о вчерашних событиях и просят не затягивать с внутренним разбирательством.

— Отлично, — сказала я. — Значит, стены у нас все-таки умеют разговаривать. Полезный навык.

Когда он вышел, я посмотрела на Рейнара.

— Сегодня все решится не окончательно, — сказала я. — Но необратимо.

— Вы уверены?

— Да.

— Почему?

Я подошла ближе.

— Потому что до этого дня вы были человеком, о котором можно было спорить в его отсутствие. Сегодня вас назовут исцеленным — или, по крайней мере, достаточно вменяемым и ясным, чтобы перестать быть чужим прикрытием. А после этого все остальные роли в доме начнут сыпаться сами.

Он встал.

Уже без той осторожной паузы, которая раньше всегда сопровождала первое движение. Все еще медленно. Все еще не без боли. Но иначе.

И я почувствовала это почти физически: сегодня он действительно выйдет к ним не как объект лечения. Как хозяин своей линии.

— Тогда идем, — сказал Рейнар.

Большой кабинет дома Валтера был не таким нарядным, как гостиная, и не таким тесным, как малая комната для семейных разборов. Здесь обычно принимали решения, которые потом годами портили другим жизнь тихо и грамотно. Длинный стол, два окна, темные шкафы, чернильницы, печати, кресла, в которых мужчинам нравилось чувствовать собственную значимость. Сегодня в этих креслах значимость сидела очень нервно.